Но Рамзи, уловивший в его голосе нерешительные нотки, понял, что Гидеон сказал не всю правду.
— Повтори его слова в точности, — потребовал он. Лицо Гидеона вспыхнуло.
— Но… девушка, наверное, не захочет знать подробности, — пробормотал он.
— Ты, по-моему, ошибаешься, — возразил Рамзи. Воин нахмурился, чтобы скрыть смущение.
— Так и быть. Бриджид Керк-Коннел, Дунстан клянется в любви к тебе. Ослеплен твоей красотой и боготворит землю, по которой ты… ты ступаешь. Господь мне свидетель, это все.
Рамзи улыбнулся, но Бриджид, очевидно, было не до смеха.
Оскорбленная заочным объяснением в любви, она пыталась скрыть свои чувства, зная, что даже лэрд ее не поймет. Да и где ему? Он всего-навсего мужчина, которому нет дела до того, что творится в женском сердце.
— Чего тебе еще? — возмутился Гидеон. — Дунстан наверняка исполнит все, что обещает.
— Он сражен твоими чарами, — поддакнул Рамзи. — Может, подумаешь над его предложением? Если вы сядете вдвоем и спокойно все обсудите…
— Ну уж нет! — взорвалась девушка.
— Не желаю сидеть с ним и тем более думать над его предложением! Я дам ответ здесь и сейчас. Не будете так добры передать Дунстану, что я благодарна ему, но…
— Но? — прошипел Гидеон.
— Но вынуждена отказать.
Именно в этих выражениях она успела отвергнуть остальных семерых искателей.
— Почему? — рявкнул Рамзи.
— Я не люблю его.
— Что общего любовь имеет с браком? Со временем придут и нежные чувства.
— Либо я пойду к алтарю с тем, кого люблю, либо не пойду вообще, — твердо провозгласила девушка, на всякий случай снова отступив.
— Ну что мне с ней делать? — беспомощно развел руками Рамзи.
— Ума не приложу, — вторил Гидеон. — Откуда она набралась этой чуши?
Грубость и бесчувственность мужчин, открыто обсуждавших Бриджид, будто ее не было в комнате, казались поистине невыносимыми! Девушку трясло от гнева, но она старалась держать себя в руках, помня, что стоит перед самим лэрдом могущественного клана.
— Ты не передумаешь? — с надеждой спросил Рамзи.
— Я вынуждена отказать, — повторила девушка.
— Ах, Бриджид, что ты за упрямица! Очередной упрек больно ранил ее гордость и оказался последней каплей, переполнившей чашу терпения.
— Я пробыла здесь не больше десяти минут, и за это время вы назвали меня упрямой, своенравной и даже нахальной. Если вам надоело оскорблять меня, я, пожалуй, вернусь к тете и дяде, — холодно бросила она. Рамзи уставился на нее, пораженный столь внезапным взрывом гнева.
