Роковые письма

Его глаза сверкнули, пальцы лихорадочно сжали какую-то несчастную безделушку, оказавшуюся случайно в руке. И он медленно произнес:

— Свисток-утушка, — простодушно ответила Маша, не понимая причины столь резкой перемены в капитане. — Вылепил его кучер Степка и внутрь поместил костяной шарик. Коли подуть, тут же засвищет.

— Кто это? — как сомнамбула повторил капитан.

И лишь теперь девушка сообразила, что Владимир Михайлович указывает на ее стол. Но, разумеется, не на злополучное письмо, которого он никак не мог разглядеть под стопкой писем.

Взгляд Решетникова был устремлен на маленькой портретик в овальной резной рамочке, что всегда покоился на краю Машиного стола.

Впрочем, вопрос, по всей видимости, был излишен. В нижнем левом уголке ясно выделялась каллиграфическим почерком выведенная надпись:

«Милому дружочку от любящей Амалии».

С портретика капитану улыбалась красивая цветущая женщина в роскошной шляпе со страусиным пером, нестрогом летнем декольте и с букетиком фиалок в руках.

— Это и есть… баронесса Юрьева?

Решетников завороженно глядел на портрет Амалии Юрьевой.

— Урожденная фон Берг, — добавила Маша откровенно недоумевающим тоном. Странное дело! И чего он привязался к баронессе?

Почти минуту капитан молчал. Лишь желваки на его скулах резко обозначились. Казалось, он совершал сейчас некую умственную работу, напряженную и трудную чрезвычайно.

— Мне необходимо сей же час быть на станции, — вдруг решительно сказал он. — Я кое-что вспомнил.

Он резко развернулся и, даже не попрощавшись, быстро вышел из комнаты. Дробно простучали сапоги по лестнице, и через минуту девушка услышала, как в парадном хлопнула дверь. Маша судорожно сжала ладонь, рискуя измять портрет баронессы.

— Ничего… — прошептала она. — Я просто решительно ничего не понимаю.

И при чем, при чем здесь, спрашивается, Амалия Казимировна?

Примерно в то же время, разве что четвертью часа позже, в окошко телеграфиста на станции железнодорожного узла Рузавино просунулся грязный заскорузлый кулак.

— Эй, барин, слышь-ко?

Телеграфист поднял сонные глаза, замахал рукою:

— Ну-ка, ну-ка, не балуй!

Однако в следующую минуту кулак разжался, и на фарфоровую тарелочку лег маленький клочок бумаги. А следом высыпалась горстка монеток.