Роковые письма

Она повисла в воздухе, точно натянутая струна, и невидимая рука медленно и неуклонно натягивала колок того удивительного и знакомого всем инструмента, на котором боги играют наши судьбы, неустанно чередуя мажоры с минорами, хоры с сольными партиями, беспечные плясовые и трагичные ариозо. Не давая привыкнуть к постоянству и всякий раз, предлагая все новые мотивы, звуки, цветные палитры и мазки.

Наконец он заговорил. И наша героиня почти дословно угадала то, что он скажет ей первым делом. Но бедная Маша не могла и предположить, что воспоследует дальше.

— Любезная Мария Петровна, — тихо произнес капитан Решетников. — Выслушайте меня сей же час, прошу вас. Мне необходимо вам сказать одну весьма важную вещь.

— Вот как? — ответила она, силясь незаметно прикусить губку, дабы не выдать волнения. Сердце вдруг забилось в ее груди с бешеной скоростью и безумной силой, так что, казалось, готово было выпрыгнуть наружу.

Решетников покачал головою.

— Милая моя Мария Петровна!

Казалось, ему тоже нелегко дается это признание.

Что же до нашей героини, то ей более всего в эту минуту хотелось исчезнуть, раствориться, скрыться из глаз; на худой конец спрятаться за ширмою, отделяющей ее теперь от всего мира, наглухо и надежно. Но чтобы в ней, в этой ширме, непременно осталась хоть самая малая дырочка, посредством которой Маша Апраксина могла бы слышать и видеть капитана Решетникова.

Потому что не видеть и не слышать его она уже не могла. Может быть, так и приходит настоящая, истинная любовь — как жажда и счастливого спасения, и сладкой гибели одновременно?

— Простите меня, что я сейчас не скажу того, чего желал бы в этот миг всею душою.

Всем существом своим.

Он покачал головой вдругорядь, точно нелегкий груз лежал сейчас на его широких, статных плечах. И сбросить его, освободиться от тяжести было нелегко, ох как нелегко!

— Но это необходимо сделать прежде… Прежде чем вы, быть может, и не захотите меня более видеть и слышать.

— Но отчего же? — прошептала бедная Маша. Видеть и слышать Владимира Михайловича было сейчас, напротив, наизаветнейшим ее желанием.

И чтобы это длилось долго, вечно, всегда!

— Дело в том, Мария Петровна, что все это время, все дни нашего знакомства я был с вами неискренен.

Глаза Маши сделались огромными, как два лесных озерца, в которых холодный ветер вдруг вспенил воду — столько в них сейчас было изумления, недоумения и… боли.

— Простите, Маша, я более не могу этого скрывать. Я…

Лицо капитана исказила гримаса отчаяния.