Я знала только, что пробираюсь по лабиринту минорной тональности и что в результате получаю сеть тонкой и нежной мелодии, напоминающей мне слова Генриха Гейне: «Леди, разве вы не слышали, как поет соловей? Прекрасный нежный голос, паутина счастливых нот, и моя душа запутана в его сетях, задушена и измучена им».
Несколько минут – и внутренний голос, так сладко беседовавший со мной, замер в тишине, в то время как мои пальцы добрались до заключительного аккорда. Словно очнувшись ото сна, я подняла голову. Маленькая компания дружелюбно настроенных слушателей с глубочайшим воодушевлением внимала мне, а когда я закончила, у всех вырвался ропот восхищения, а глаза Зары блестели слезами радости.
– Как это у вас выходит? – спросила миссис Чаллонер, по-доброму изумляясь. – Мне кажется, невозможно сочинять такое, сидя за роялем и не подумав заранее!
– Это сочинила не я. Кажется, музыка пришла ко мне от…"
"Но тут меня остановил взгляд Зары, которая мягко предупредила не выдавать тайну моего духовного общения с незримыми источниками гармонии так поспешно.
Поэтому я улыбнулась и больше ничего не сказала. Внутри все ликовало, ибо я знала, что, как бы хорошо ни играла в прошлые дни, это ничто по сравнению с той силой и легкостью, которые даны мне теперь, – я словно открыла музыкальное хранилище и могу брать на свой выбор любое из всех его несметных сокровищ.
– Мы называем это вдохновением, – сказал мистер Чаллонер, по-дружески сжимая мою руку. – И откуда бы оно ни исходило, оно должно быть большим счастьем и для вас, и для других.
– Это правда, – серьезно ответила я. – Немногие счастливы в музыке так, как я.
Миссис Эверард задумалась.
– Никакое количество практики не поможет мне играть так же, – сказала она. – Тем не менее у меня было два или три учителя с безупречной репутацией. Один из них, немец, хватался за волосы, словно ходячий трагик, каждый раз, когда я играла не ту ноту. Полагаю, свою репутацию он заслужил исключительно этими терзаниями. Сам же ошибался часто, однако не обращал на это никакого внимания.
Только за то, что он доводил себя до исступления, когда ошибались другие, все хвалили его и говорили: с таким слухом и такой чувствительностью он непременно должен быть великим музыкантом. Он чуть не до смерти довел меня сборником «Хорошо темперированного клавира» Баха – и все напрасно. Сейчас я не могу сыграть из него ни ноты, а если бы и могла, то не пожелала бы. Я считаю Баха старым занудой, хотя и знаю, что говорить так – ересь.
