Книга открылась на «Балладе о поцелуях»:"
"Тайну трех поцелуев тебе я открою,Внимай же мне, робость презрев.Первый учтив и неласков порою,Такого ждешь от монахов и дев,Ледяной, как мороз, чистый, как снег.Второй до сих пор горит на губах —Не меркнет горечь терзаний моих,Забуду о многих фривольных вещах,Но только не острый стыд на двоих,Что рассек мне уста и огнем опалил.Третий, последний, часто мне дарят:И утром, и днем, и в ночи я балуем.Горе мне, если отвергну этот подарок!И когда я умру, к новой жизни в раюРазбудит Любовь таким поцелуем!34Эта маленькая жемчужина, которую я с удовольствием читала и перечитывала, была в сборнике лишь одной из многих.
Автора, несомненно, можно считать гением. Я с большим интересом изучала его словесные мелодии и с удивлением отмечала, насколько оригинальны и прекрасны многие образы и сравнения. Я говорю, что отметила их с удивлением, так как он был, очевидно, из ныне живущих англичан и все же не походил ни на кого из соратников по своему поприщу. Звали его не Альфред Теннисон, не Эдвин Арнольд, не Мэтью Арнолд, не Остин Добсон и не Мартин Таппер.
Он ни плагиатор, ни переводчик, а поистине оригинальный человек. Я не называю здесь имени поэта: считаю, что найти и признать такой талант – долг его собственной страны. Поскольку она гордится своим литературным авторитетом, то, разумеется, рано или поздно сделает это. При первом знакомстве со стихами поэта я быстро погрузилась в строки, снова и снова повторяя про себя строфу, которую помню по сей день:
У любви моей милейшее из лицИ самые нежные на свете глаза;В волосах отблеск райских зарниц,И несет она яркий, солнечный светВ унылые, забытые богом места,Куда радости вовек дороги нет35.
Тут я очнулась от звука часов, пробивших шесть. Я вспомнила о тех, кто посетит нас на ужин, и решила пойти в комнату переодеться. Вернув книгу «Пигмалион» обратно на стол, я поднялась наверх, по пути думая о Заре и ее странной просьбе и гадая, в какое путешествие она отправляется.
Я не смогла прийти к удовлетворительному заключению, кроме того, меня охватило странное нежелание думать о ее поездке серьезно, хотя разум постоянно возвращался к этой теме.
И все же какой-то внутренний наблюдатель словно уверял меня, причем так ясно, как если бы слова его были сказаны прямо на ухо: «Бесполезно думать о причинах и значениях чего бы то ни было. Принимай вещи такими, какие они есть, в правильном порядке: одно обстоятельство объясняет другое, и все всегда к лучшему».
