Роза

Часто Светлана просила меня вымыть замоченные бутылочки, и я, еле удерживаясь от рвотного позыва, счищала белые полосы жира щеточкой. Запах молочной кухни я приносила на одежде, и он еще долго стоял в квартире вместе с теплым запахом младенческого тела и сладковатым запахом детских испражнений. Смотря на то, как Светлана мучается с кормлением грудью, мать говорила, что ей еще повезло с сосками, Светланины соски были крупными, соски матери были крохотными и розовыми. Утром после моего рождения нянечка в роддоме принесла матери новое вафельное полотенце и велела растирать соски, чтобы я своим маленьким ртом могла ухватить их и сосать молоко.

Это молоко было с кровью, говорила мать. А у меня просто еле течет, разочарованно говорила Светлана, застегивая молнию халата из синтетического бархата.

Я посмотрела на Светлану, она замолчала и постаралась незаметно убрать слезы, выступившие на глазах. Она говорила в полной тишине, но никто словно бы не слышал ее. Бабка продолжала сосредоточенно жевать хлебную корку, а мать, точно замороженная, смотрела в стену, крутя рюмку.

Никто не слышал ее, словно все во время ее рассказа оглохли или переместились в другое место. Я смотрела на нее, смотрела в ее большие коричневые глаза, отороченные жирно покрытыми тушью ресницами. Светлана сжала свои тонкие белые губы. Ей было больно, и ее чувство передалось мне, воздух стал тяжелым и скупым. И я медленно и тихо проговорила, что ничего не знаю о снах. Мне и самой хотелось сделать вид, что я не слышала ее речи. Но не могла отвернуться от нее и не могла оставить ее одну в этом темном проживании ее беспомощности и горя.

Раньше мне казалось, что тьма, по которой путешествует Светлана, – это неподвижное пространство. Возможно, тьма зарождается за кромкой леса. Там, где начинается непроходимая тайга. Но уехав из Усть-Илимска, я убедилась в том, что это не так. Где бы я ни была и что бы ни делала, она путешествовала внутри меня. Часто она обступала меня произвольно, я оказывалась в самой ее глубине.

Наблюдая за собой, я пришла к выводу, что она – неотъемлемая часть меня. Долгое время мне казалось, что, покинув Сибирь, я смогу освободиться от тяжести. Потом мне казалось, что, написав о своем детстве, я смогу поместить тьму в капсулу текста. Но я глубоко ошибалась. Моя тьма – причина письма, но письмом ее не излечить. Писать из тьмы, чтобы ее законопатить, так же глупо, как лечиться от отравления ядовитыми грибами.