Роза

Моя маленькая грудь с розовыми сосками еле набухла к тринадцати, и мать переживала, что я слишком медленно созреваю. Девочки в моем классе уже носили лифчики, а я надевала спортивную майку под кофту и не хотела, чтобы у меня была грудь. Я была высокой и худой, как юное дерево, я была неуклюжей, как мальчик-подросток, и хотела всегда оставаться телом без признаков, бесплодным пустым телом. Но теперь я видела сгусток крови на своих трусах и понимала, что это значит. Кровь, размазанная по ткани, была приговором. Я подтерлась и натянула трусы, колготки и штаны.

Выйдя из туалета, я тихо позвала мать. Женщины переглянулись, и мать подошла ко мне, я стояла в коридоре и, не включая света, сказала, что у меня пошли месячные. Мать с шумом вдохнула и радостно, громко, так, чтобы бабка слышала, поздравила меня. Она крикнула бабку, и бабка захлопала в ладоши. Мы вернулись за стол. Теперь, наперебой начали они говорить, ты стала девушкой. Они тут же налили по еще одной рюмке и выпили за меня, за то, что я стала девушкой. Мне было стыдно от их радости. Я не понимала, каким образом моя обреченность может стать поводом для счастья.

Бабка сказала, что пару лет назад у нее начался климакс и это было для нее большим разочарованием. Но вопреки угасшей матке, она год назад умудрилась забеременеть от своего любовника. Сначала она почувствовала головокружение и тошноту, а потом ее и без того большие груди набухли и начали болеть. Она, носившая двух детей, знала эту боль, поэтому пришла к гинекологу. Гинеколог посмотрел ее и констатировал: она беременна.

Бабка со смехом рассказывала, как она, пятидесятилетняя женщина, сидела на скамейке в женской консультации в очереди на аборт. Сидела среди молодых девчонок и краснела. Вот, сказала бабка, они, наверное, думали: старуха под старость нагуляла. Просмеявшись, бабка встала и сказала, что нужно позвонить Светке, чтобы сообщить, что у меня начались месячные. Недавно у них появился телефон, и теперь они звонили друг другу по любому поводу. Мне было стыдно, что теперь все знают, что между ног у меня течет кровь.

Когда я наконец вышла на улицу, мне не хотелось идти к людям, но тревога, закипевшая в горле, требовала человеческого присутствия. Мне хотелось сделать что-то, оказаться где-то, где я бы не чувствовала своей глупой неуместности и стыда. Казалось, что все вокруг – и синий вечер, и нарядные сугробы – слышали материны слова, звучащие у меня в голове. Я шла по очищенным от снега тротуарам и смотрела себе под ноги.