Роза

Ветра нет, и лесная подстилка из опавших листьев лежит как мертвая, слизни спрятались где-то там, внутри нее.

По дороге в свой лесной кабинет я нашла в траве большое воронье перо. Нежный пушок у его основания завораживает меня. Я долго искала запах Светланы: принюхивалась к камням и перегнившей листве, подносила к лицу Ленинградскую тушь и тени в палетке с прилавка хозяйственного магазина. Все эти запахи были компонентами, не отражавшими целого. Моя память откликалась на них, но не выдавала точного образа.

Я поднесла перо к лицу и вдохнула его запах.

Странно, но оно еле уловимо пахло человеческим потом и пылью. Это именно тот запах, подумала я, запах памяти. Я не могу восстановить его полностью, но могу поймать легкий привкус прошлого.

Я привыкла писать о дороге. Дорога полна образов, и все в ней меняется, даже если ты едешь по бесконечной степи, можно почувствовать, как она наполняет тебя опытом. Дорога – это привычная метафора времени и жизни. Но как писать о жизни, которая началась, длилась и закончилась в одном месте?

Раньше мне казалось, что только движение в пространстве может дать видимость жизни.

Но это не так. Трава не меняет своего места. Она рождается в земле из крохотного семени и всю свою жизнь растет на одном месте. Трава преодолевает слой почвы, а затем тянется к солнцу. Человеческий глаз не может заметить роста травы.

Я вспоминаю свой разговор с одной из родственниц. Мы сидели в машине и курили, она говорила мне о Светлане. Она рассказала, как за пару лет до смерти Светланы вся большая семья собрала для нее деньги на операцию на легком.

Светке купили билеты на автобус и вручили конверт. Она спокойно приняла деньги и уехала в Иркутск. В Иркутске Светлана не пошла в клинику, а сняла комнату в общежитии, купила новую одежду и крепко запила. Когда собранные деньги кончились, она позвонила бабке и та выслала ей на обратный билет. Светлана вернулась и умерла от туберкулеза на своем диване. Родственница говорила мне это, и я слышала в ее голосе возмущение и снисхождение одновременно.

Я долго думала об этом разговоре. Я согласилась с родственницей и даже осудила Светлану за ее выбор. Светлана знала, что, сделав резекцию легкого, она сможет спасти свою жизнь, но приняла решение не делать операцию. Боялась ли она хирургического вмешательства? Вспоминая череду Светланиных абортов, я сомневаюсь в этом. Чего вообще она боялась?

Ее партнер, с которым она встречалась несколько лет, избивал ее до полусмерти.