Грувер кивнул:
– Мы уже начали обычную процедуру расследования.
– Пусть она станет большим, нежели обычная процедура, и ваш труд будет вознагражден.
Грувер выставил вперед пухлые руки с толстыми пальцами, как будто отказываясь от второй порции земляничного торта.
– Нет, что вы! Нам ничего не нужно, мы очень рады…
Груверу не удалось закончить. Фелтон вынул из томика стихов два конверта.
– Внутри вы найдете мою визитную карточку. Прошу вас позвонить, как только что-то выяснится.
Выпроводив полицейских, дворецкий вернулся и сказал:
– Можно было просто навешать им лапши на уши.
Очень тебе надо еще и взятки им давать.
– Какие взятки, лопух! – Фелтон поднялся из кресла, швырнул книгу на стол и потер руки.
Дворецкий пожал плечами:
– Что я такого сказал, босс?
– Ладно, Джимми. Я что-то нервничаю немного.
– Чего это вдруг?
Фелтон бросил на Джимми холодный взгляд, повернулся и подошел к портьерам, закрывавшим ведущую на балкон дверь.
– Откуда он взялся?
– Что?
– Ничего, Джимми. Налей-ка мне чего-нибудь!
– Правильно, босс.
И мне тоже.
– И тебе.
Раздвинув портьеры, Фелтон вышел в сумерки, опускавшиеся на балкон двенадцатого этажа башни, которая возвышалась над Ист-Гудзоном благодаря его, Фелтона, стараниям.
Носком белой бархатной туфли сгреб землю, которая высыпалась из перевернутой кадки с пальмой, подошел к краю и, опершись на алюминиевое ограждение, вдохнул чистый воздух, принесенный ветром с Гудзона.
Здесь, наверху, воздух был чист. За каждый из кирпичей этого здания, поднявшего его сюда, где веял прохладный свежий бриз, заплатил он, Фелтон.
Здесь не было копоти, не то, что на Восточной окраине, там, за рекой. Толпы народу, уличные торговцы, заводы, матери, кричащие на своих ребятишек, если, конечно, матери были дома. Когда Фелтон был мальчишкой, его мать редко бывала дома.
Иногда она все же приходила. Ночью. Проснувшись от шлепка по спине, он видел мать и ощущал алкогольный перегар. Почти всегда за ее спиной маячил силуэт стоящего в дверях мужчины, вырисовывавшийся в свете лампы из коридора.
Больше мужчине и стоять-то было негде: квартирка крохотная. Одна комната. Одна кровать, которую надо было освободить.
Мать подталкивала его к двери, крича: «Да подушку-то оставь!» Приходилось оставлять и устраиваться на полу у двери. Зимой он брал с собой пальто.
Тогда они тоже жили на последнем этаже. Но на Деланси-стрит верхний этаж был самой нижней ступенью социальной лестницы, даже если твоя мать не была проституткой.
