Руина

Золотые лучи его рассыпались и по багровым рощам, и по залитым лужами дорогам, и по обнаженным полям; они проникли всюду, даже и в сердца людские, истомленные и удрученные долгим созерцанием угрюмого неба, нависшего над ними тяжелой сплошной пеленой.

В одном из маленьких домиков, находившихся в верхнем городе Чигирине и предназначенных для жительства казакам надворной гетманской команды, весело хлопотала у печи красивая молодая женщина в кораблике (красный бархатный головной убор, вроде кокошника). С лица ее не сходила радостная улыбка, да и все в этой чистой светличке, казалось, радовалось, сияло и улыбалось.

Солнечные лучи, врываясь золотыми снопами в небольшие окна, составленные из мелких стеклышек, играли и на чистом полу хаты, и на белых как снег стенах, и на покрытых красным сукном лавках, и на ярко вычищенной оловянной и серебряной посуде, расставленной на дубовых полках, и на красивом лице молодого, статного казака, сидевшего у стола, застланного узорчатою скатертью. По всему видно было, что в этом милом уголке поселился еще один незаметный жилец — счастье. Оно покрывало все словно тонкой золотистой паутиной и придавало всему такой радостный праздничный вид.

— А что ж, жинко, готов борщ? — обратился к молодичке казак, с улыбкой следя за всеми ее движениями.

— Да вот зараз! Ух, да и тяжелый же горшок, никак не вытащу! — молодая женщина налегла на ухват и потянула его из печи. От усилия по лицу ее разлился яркий румянец.

Казак поспешно вскочил с места.

— Орыся! Да ты бы мне лучше сказала достать, а то смотри, если случится что, — я ведь не подякую!

Личико молодой женщины вспыхнуло еще больше, она бросила стыдливый взгляд на свою слегка округлившуюся фигуру.

— Ну, вот, еще при людях скажи такое, только осоромить меня.

— А чего же мне не сказать и при людях? Скажу и при всех, что моя жиночка — молодец, что она меня любит, жалует! — казак подошел к молодой женщине и, нежно обвив ее рукою за талию, прошептал над самым ее ухом: — Что она скоро подарует мне сыночка!

— Да ну, пусти! Годи! — слабо отбивалась Орыся.

— Не пущу! Не пущу! — повторял со смехом казак, продолжая целовать ее раскрасневшиеся щеки.

— И не надоело до сих пор?

— Никогда не обрыднет!

— Заставлю поверить! — и казак еще крепче прижал к себе Орысю.

Кораблик с головы Орыси сбился на сторону; пряди черных волнистых волос выбились из-под него и рассыпались по лбу.

— Да пусти же, ой, пусти! — повторяла она со смехом, вырываясь от казака, но казак не унимался.