Руина

— Нет, пане судья, — возразил Неелов, — напугали тебя там, на правом берегу, задаром. Что гетман мечется и злобствует, так это единственно от вина да от яростного нрава, а от Дорошенковых послов, коли они и приезжали сюда, — чуда никакого б не сталось. Что глядишь на меня? Не понимаешь, в чем дело? — продолжал Неелов, заметив немое изумление Самойловича. — Ан видишь ли, ездил ты на правый берег, да главного-то не доведался…

И Неелов произнес торжественно:

— Отвратился Дорошенко от басурманской прелести и к нам, к Москве, в подданство просится.

— И Москва примет его? — вскрикнул даже Самойлович.

— Что ж, Господь повелел всем прощать раскаявшихся грешников.

— Раскаявшихся, а не предателей! Ведь Дорошенко предать вас хочет! Он поддался уже туркскому султану и только хочет запутать Москву в страшную войну.

И Самойлович с жаром передал Неелову всю ту тонко сплетенную интригу, которую он измыслил на Дорошенко.

Неелов молча слушал Самойловича, покручивая бороду; но видно было, что слова генерального судьи не совсем убеждали его.

— Добро, добро, — произнес он раздумчиво, — хитро придумано, что говорить! Да только сплел это, должно, какой-либо плевелосеятель на погибель Дорошенко, — не мало ведь у него врагов!

— Да что ты, боярин! Говорю тебе, — все до сущего младенца знают уж на правом берегу, что Дорошенко поддался туркскому султану и поддался для погибели Москвы. Да коли бы не эта поддача басурману, сам посуди, разве говорил бы Многогрешный московским послам такие слова?

— Многогрешный — дело иное; я уж и сам вижу, что он больно мятежен стал, может, и умыслил что злое, а Дорошенко — сторона.

Устремив на Неелова изумленный взор, он с минуту молчал, как бы не зная, что возразить на это. Дело выходило теперь так, что против Многогрешного скоплялись улики, а к Дорошенко, которого главным-то образом и желал погубить Самойлович, начинало проявляться доверие, и именно у тех московских людей, которые считали его прежде опасным человеком и боялись больше огня.

Все это начинало возмущать Самойловича; но, владея собою, он продолжал дальше спокойным голосом:

— А с каких пор случилась эта перемена с гетманом, вспомни, боярин? — С тех пор, как стали ездить к нему Дорошенковы послы. Ведь доперше был Многогрешный верным слугою Москве!

— Гм… гм, пане судья, чужое сердце потемки, — возразил Неелов.