Руина

Он не мог теперь ничего сделать, у него не было доказательств: гетманшу, конечно, нельзя было ставить свидетельницей, да и показания Думитрашки, ввиду его неприязненных отношений к гетману, делались сомнительными.

Не зная, что предпринять, и опасаясь выдать себя перед Нееловым, Самойлович поднялся с места и собрался было уходить домой, как вдруг дверь отворилась, и в покой Неелова вошел один из стрелецких начальников.

— Вельможный боярин, дело к твоей милости! — произнес он, кланяясь и останавливаясь у дверей.

— Говори, что случилось, не бойся, сказывай все при пане генеральном судье, — отвечал Неелов.

— Да вот тут дело какое: услыхал я нынче, что один малый джура бает со стрельцами в караульне. Стал я прислушиваться, о чем это он речь ведет, да как услыхал о чем, так индо обомлел весь!

При этих словах Неелов всполошился.

— А о чем же он говорил?

— Да вот привел я его сюда с собою, допроси сам, боярин.

— Веди, веди! — произнес живо Неелов и, взволнованный этой вестью, поднялся с места.

Самойлович стоял ни жив ни мертв.

Что мог сообщить этот джура? А вдруг, как он подслушал их заговор и пришел теперь сообщить об этом Неелову? Сердце у Самойловича замерло в груди.

Минута показалась ему вечностью.

Но вот двери отворились, и в них вошел стрелец в сопровождении молоденького джуры. Из груди Самойловича вырвался облегченный вздох: мальчик был незнаком ему.

Испуганный джура низко поклонился и остановился у дверей.

— Ну, хлопче, — обратился к нему стрелец, — расскажи все, что ты знаешь, вельможному боярину; не бойся ничего, — все говори.

— Говори, говори, малец, — отозвался приветливо и Неелов, — я тебя щедро награжу за твою службу.

Но мальчик дрожал и нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Дело в том, что малец сей был в соседнем с гетманской опочивальней покое, когда к гетману прибыл монах, — заговорил за мальчика стрелец, — вот он зря приложил в одном месте ухо к стене — ан, слышно все, о чем говорят в гетманской опочивальне. Это его забавило, и стал он прислушивать…

— Ну, ну и что же ты услыхал, да говори же, дурачок, не бойся! — произнес ласково Неелов.

Самойлович снова замер.