Руина

Он должен был пережить ее силу и славу, пережить все ее беды и дожить до такого ужасного конца! Он должен был убедиться своим собственным сердцем, что вся пролитая кровь, все мученья, которые вытерпел этот многострадальный народ, лишь довели край до такой ужасной руины, о которой и помыслить не мог бы покойный Богдан!

И вспомнились Богуну счастливые дни торжества Украйны; вспомнились ему дорогие, давно отошедшие в вечность незабвенные друзья: Богдан, Чарнота, Кривонос, Морозенко, Ганна… и жгучие слезы выступили на глаза героя.

— Ох, Ганно… Ганно! — прошептал он побелевшими от страданья устами и стиснул до боли руки.

Но немое отчаянье героя длилось недолго. Что бы там ни было, он не мог оставаться безгласным свидетелем последних мук беззащитного народа.

Пораженные страшным известием и горем своего старого батька, казаки стояли вокруг Богуна, понурив седые головы, не смея нарушить ни единым словом тяжелого, оковавшего их молчания… Все это были, по большей части, давние соратники Богуна, такие же седые, такие же одинокие, как и их могучий орел.

Но вот Богун отнял от лица сомкнутые руки и поднялся с места. Под седыми бровями глаза его горели, как раскаленные угли, лицо пылало.

— Панове! — обратился он к окружающим его казакам. — Вы видите, что гетман отдал на истребление, на пожрание туркам и татарам весь наш несчастный народ, за помощь его булаве… Вы обещали мне прежде, мои единые товарищи–друзи, идти за мною хоть в пекло. Но я спрашиваю вас теперь, сохранилась ли в вашей душе любовь к нашему бедному люду, или уже и вы готовы продать его за корысть, за власть, за почет?

— Не продали и не продадим, батьку! — закричала кругом одушевленная толпа.

— Тогда спрашиваю вас еще, братья коханые, остатние други, сможем ли мы байдуже (равнодушно) смотреть на то, как угоняют неверные толпами беззащитных селян, как жгут и разоряют вконец измученный край?

— Не попустим! Умрем, а не потерпим!! — раздался в ответ один дружный и гневный крик.

— Спасибо вам, единые мои друзи, — произнес Богун тронутым голосом и поклонился в пояс окружавшим его казакам.

— Спасибо вам за то, что хоть вы не цураетесь несчастной отчизны, не продаете ее. Мое сердце вас и считало такими; но теперь настали такие годины, что и лучшие друзья делаются Каинами, Иудами. Оттого-то я и спрашивал вас во второй раз. Мы с вами бросились было защищать ближайшие села и хутора, — но их уже нет! Все кругом мили на три, на четыре — ужасающее кладбище.