Руина

Однажды, когда Самойлович сидел в своем покое, погруженный в радужные мечты о будущем, вошел джура и объявил, что какая-то вельможная пани прибыла на двор гетманский и просит, чтобы ее допустили к его ясной мосци.

Самойлович изумленно поднялся с места.

— Пани? — произнес он в недоумении. — Чего же она хочет от меня?

— Она не говорит, просит только, чтобы допустили ее.

«Уж не Марианна ли? — пронеслось в голове

Самойловича. — Может статься. Вот это было бы хорошо, когда бы сама пташка залетела в клетку!»

— Веди, веди! — согласился он поспешно.

Джура вышел из комнаты, а Самойлович встал с места, подошел к одному из кресел, оперся на его спинку рукою, так что кресло составило для него род защиты, и устремил загоревшийся любопытством взор на двери.

Через несколько минут за дверями послышались легкие, поспешные шаги; дверь распахнулась, и в комнату вошла стройная молодая женщина. Лица ее нельзя было рассмотреть сразу, так как поверх кораблика голову ее покрывала тонкая шелковая ткань, которая закрывала большую часть ее лица и спускалась мягкими складками до самой земли.

«Нет, это не Марианна», — решил про себя сразу Самойлович, окинув быстрым взглядом стройные, нежные очертания фигуры вошедшей женщины, и беспокойство его исчезло, а в сердце шевельнулось страстное желание узнать поскорее, кто эта прелестная незнакомка, появившаяся так таинственно у него.

— Ступай! — обратился он к джуре. — И не допускай ко мне никого, придешь тогда, когда я позову.

Джура поклонился и вышел из покоя, притворив за собою двери.

— Ясновельможная пани… — начал было самым сладким голосом Самойлович.

Но незнакомка не слушала его, она сделала несколько шагов вперед, отбросила с лица шелковое покрывало, и слово замерло у Самойловича. Подавленный возглас вырвался из его груди. Перед ним стояла Фрося; бледная, взволнованная, с блестящими глазами и порывисто вздымающейся грудью, она была прелестнее, чем когда-либо.

Самойлович почувствовал, как какая-то горячая волна подступила к его сердцу.

— Фрося? Ты? Ты здесь? — прошептал он глухим голосом и остановился, какая-то судорога сжала ему горло.

— Я… я, коханый мой, сокол мой! — вскрикнула горячо Фрося, бросаясь к нему, и замерла у него на груди.

От жгучих поцелуев Фроси жаркая краска выступила на лице Самойловича.

— Но как? Откуда? Каким образом ты здесь? — повторял он.