Руина

Он искренно любил старого Сыча и чувствовал глубокую отеческую нежность к Галине; чувство это еще усилилось, благодаря трагической судьбе, постигшей семью Сыча.

— Так она здесь, Галина? — произнес он живо, когда Мазепа окончил свой рассказ.

— Здесь, пане кошевой, ее отбили у татар твои запорожцы, и негодяй Тамара здесь… Хочу просить у тебя об одной милости: если мне суждена смерть, то хоть перед смертью окажи мне ее: дозволь мне самому рассчитаться с этим Иудой, сто раз наступавшим на мою жизнь, погубившим Сыча, которому я обязан жизнью…

— Так, знаю… Я хотел его посадить на кол, но пусть будет по–твоему! — Сирко встал и зашагал по хате, задумчиво покручивая свой ус.

Видно было, что он обдумывал что-то. Мазепа молча стоял, ожидая решения Сирко.

— Слушай, казаче, — произнес он наконец, останавливаясь перед Мазепой и опуская руку на его плечо. — Тяжко виновен ты перед отчизной, но верю, что ты послужишь ей на пользу и именем ее прощаю тебя. Живи же здесь с нами.

Что же до Галины, то послезавтра, в воскресенье, мы обвенчаем вас.

На другой день, рано, Сирко прибыл с старшими запорожцами в укрепление, где помещались все освобожденные от татар пленники. Расцеловавши крепко Галину, он нежно усадил ее подле себя и приказал привести на площадь Тамару. И казаки, и бранцы, слышавшие уже о злодействах этого негодяя, заполнили всю площадь, ожидая суда кошевого. Через несколько минут на площади показался небольшой кортеж: посредине шел Тамара, закованный по рукам и ногам; бледный, дрожащий, он едва передвигал ноги.

Когда же его поставили перед Сирко и взгляд его упал на Мазепу, последние силы оставили его…

— Милосердья… милосердья, — пролепетал он цепенеющим языком и, упав на колени, протянул руки.

— Нет тебе милосердья, Каин, Иуда! — произнес сурово Сирко. — Ни у нас, ни на небе! Вот твой судья, — указал он ему на Мазепу, — проси его, если повернется на то твой язык.

Тамара понял, что над ним прочли его смертный приговор.

Он хотел сказать что-то, но язык уже не слушался его. Бледный, дрожащий, с прилипшими ко лбу волосами и отвислой губой, он был так гадок в эту минуту, что Мазепа невольно отвернулся в сторону.

— Нет той пытки на свете, которая стоила бы тебя, Иуда, — произнес он сквозь зубы, — но ты был казаком: бери саблю и защищай свою жизнь! — С этими словами Мазепа швырнул Тамаре саблю и обнажил свою.