Сейчас же в его глазах и во всем облике чувствовалась неуверенность, и мне даже показалось, что страх.
Однако, подойдя ко мне, он стер с лица это выражение и грозно нахмурился:
– Даю тебе последний шанс! Признайся во всем, скажи, где спрятала бумаги!
– Да сколько можно повторять! Я их не брала и понятия не имею, где они!
– Ну, пеняй на себя! Тебе же хуже. Я хотел решить это дело полюбовно, не выносить сор из избы, но раз ты не хочешь…
Он сделал паузу, за время которой я успела подумать: ничего себе «полюбовно»! Он мне угрожал пытками, а может, и смертью… куда уж серьезнее!
А Баранкин скривился и повторил:
– Тебе же хуже.
Сейчас сюда приедет наш заказчик. Тот, кому принадлежали украденные бумаги. Он сам с тобой разберется. Шеф распорядился передать тебя в его руки. А уж с ним ты в свои игры играть не сможешь. Это очень серьезный человек! С ним шутки плохи!
Ага, подумала я, ты, значит, клоун… с тобой, значит, можно шутить и в игры играть…
Очевидно, кое-что он сумел прочитать по моему лицу, потому что рявкнул:
– Последний раз говорю – признайся, пока не поздно!
Видно, уж очень Баранкину хотелось самому распутать дело, без вмешательства посторонних людей.
Но, видно, не судьба.
Не успел он договорить, как дверь снова открылась, и в подвал вошел плотный приземистый человек средних лет, с коротко стриженными волосами стального цвета и пронзительными серо-стальными глазами на обветренном лице.
Я его узнала – именно этот человек в тот роковой день принес в кабинет шефа черный чемоданчик.
Правда, в тот день я его толком не разглядела – он быстро прошел в кабинет, а я смотрела в компьютер.
И вот сейчас он снова появился.
И не один – за ним следовали еще два человека.
Один – лет тридцати, худой, поджарый и пластичный, с быстрым, цепким взглядом темно-карих глаз, с быстрыми и неуловимыми движениями, как у опасного хищника. Пиджак у него на груди чуть заметно топорщился – явно там был спрятан пистолет."
"С этим все ясно – наверняка телохранитель.
Второй же спутник большого человека был совершенно в другом стиле.
