Музыка пузырьками наполнила пространство. Катя направилась на кухню, но Шатров заорал, услышав ее шаги:
— Нет! Не ходи сюда! Я сам!
Катя вернулась и села на пол у камина, улыбаясь и не замечая своей улыбки.
Шатров толкнул дверь коленкой и вкатил в гостиную сервировочный столик, уставленный в два этажа. Катя не могла по достоинству оценить его кулинарные хлопоты — она видела сейчас только большую фигуру Шатрова в толстом синем свитере, его блестящие черные глаза и чувствовала раскаленный магнит поля, которое он излучал.
Он протянул ей бокал с шампанским и опустился рядом, на ковер.
— За тебя, Катя.
— За тебя, Марат…
Она пробовала на вкус его имя. Оно напоминало ей орех, попадающийся в шоколаде. Так, откусывая шоколад, приятно снова и снова натыкаться на острые со всех сторон крошки. Марат. Раскатисто и твердо. На его смуглых скулах отсвечивал огонь, делая черты лица жесткими. Катя одним махом выпила шампанское и поставила бокал на пол.
Бросила взгляд на сервировочный столик.
— Как жаль… — призналась она. — Мне кажется, я не в состоянии съесть ни кусочка.
Шатров завороженно наблюдал игру огня на ее лице.
Катя протянула руку и дотронулась до его щеки. Блик пламени выскользнул из-под ее ладони. Щека была горячей и твердой. Марат поймал ее пальцы и приложил их к губам. В следующую секунду Катя уже была близко-близко к его лицу. На нее плеснулась чернота его глаз, как ночь из окна. Миг спустя Катя стала растворяться в нем, как влажный ветер растворяется в сухой листве сентябрьского леса, как набежавшая волна растворяется в седой полоске прибрежного песка.
— Ма-рат…
— Ка-тя…"
"Она пробегала пальцами по выпуклому рисунку его свитера, и пальцам становилось горячо до боли. Кате начинало казаться, что она сгорит сегодня. От этой мысли становилось жутко и приятно одновременно. Его сдержанное напряжение и пугало, и притягивало — она чувствовала, как по его мышцам легкой судорогой пробегает дрожь, как пульсирует кровь на виске под ее губами, а горячее дыхание обжигает ей шею.
Даже когда на ней не осталось ни нитки, ей по-прежнему было жарко от близости его тела. Она подчинялась его рукам, как глина подчиняется рукам скульптора, и с замиранием сердца ждала — что же из нее такое вылепят. Она уже скоро перестала понимать, где кончается она, где начинается он. Себя она прослеживала по токам, возникающим из-под его губ, усов, пальцев.
