Ружемант 4 (СИ)

Когда потерял контроль над собой? Когда вспомнил, что у Шарлинн точно такие же фальшивые руки, что он предлагал надеть мне? Или когда он позволил себе насмешку? Слизняк клялся в слезах, что не думал меня оскорблять, хотел вернуть мне геройское величие, как можно скорее вернуть в строй.

Лет десять назад я бы ему поверил.

Мне привели ее. Похожа больше, чем кто бы то ни было. Демон, жаждущий мести ее воплощению, на миг высунулся, принюхался, скривился — вместо истинной Шарлинн гнилая фальшивка.

Сколько ей было? Записи твердят, семь месяцев, на вид чуть больше восемнадцати.

Такой я ее запомнил, когда мы только начали встречаться.

Думал, увижу ее — не просто похожую, идентичную! — и во мне проснется что-то помимо ненависти.

Лишь желание раздавить, как жука. Приподнять за голову и смотреть, как беспомощно бьется в хватке, прежде чем ее голова лопнет, как арбуз.

Приказал ей драться со мной. Объект не поняла. Словно вместе с обликом впитала варварское неповиновение.

Стоит ли говорить, что она не выдержала ни одного удара?

День двадцать второй

Не знаю кто, но выясню.

Оставили на моем столе видеоблок. Воспроизвел запись — то, что меньше всего хотел видеть.

Треклятый, унизивший меня ружемант получал славу и почет.

Когда-то, после битвы за Дрезден, меня чествовали так же. Жали руки, желали удачи, всматривались. Видели блестящее будущее. Все. Им казалось, стану тем, кто принесет победу, позволит установить царенатский закон от местных окраин до самой Аляски.

Мне хотелось им верить. Наивность, возлагавшая надежды на мощь и крепость брони, рисовала красочные картины: дойду до Синьилая, подчиню Москву. Пекин станет городом последнего триумфа. А увязли на окраинах фронта…

Видел в юном ружеманте себя: первая слава лежала на его лице мечтами. О будущем, что улыбалось ему лицами купленных нами аристократов.

Визор не сгорел в моей ненависти, но сломался под напором моих рук.

Штатный психиатр зовет на прием. Считает, что теряю контроль.

Если слизняк позволит себе еще одну такую выходку — сломаю его тонкую гусиную шею без зазрения совести…

Ее звали Мицугу. Или как-то так.

В свое время думал, что все варвары одинаковы. Что судьба их едина: быть шавами, ублажать нас в качестве серво. А до того быть дикими, кусающими за руку псами. Так интересней: сопротивляются, выбиваются, огрызаются. Нет ничего противней ждущей расправы жертвы. Беззащитная, но брыкающаяся — мой выбор.