— Вы что, боялись, что вам придется мои больничные оплачивать?
Макс побледнел, и я с изумлением осознал, что да, именно этого они и боялись. И много чего еще, что заставило их вместо того, чтобы подойти и поговорить (что сняло бы множество вопросов), бежать без оглядки, отворачиваться и молча выдавливать человека с его места.
— Понятно. Понятно, — я отвернулся и потер виски. Внезапно я почувствовал себя ужасно уставшим. — А у меня через пару месяцев дочка родится. Я буду отцом. Слушай, Макс, ты меня правда в ваши костюмерные отправишь? А то мне восемь форм нужно.
Белые офицеры времен революции. Можно дореволюционные. Все равно никто ни черта не понимает и ни в чем не разбирается.
— Гриш. Слушай, чего ты всякой чушью занимаешься? Какие, на фиг, формы? Возвращайся к нам. Мы запускаем один проект, будем делать кулинарное шоу. Приходи, посмотришь брифы, а? — Макс смотрел на меня и радушно улыбался, он готов был принять меня в свои сомнительной ориентации объятия.
— Мне бы восемь форм. Впрочем, не морочь себе голову, я их и так найду.
Ну, пойду.
— Гриш… мы его уволим. Я обещаю.
— Не надо, — я покачал головой. — Мне на него глубоко наплевать. Правда.
— Если что — звони.
— Рак легких! Господи, какие же мы все тут скоты. Свиньи порядочные! В черносливовом соусе!
— Не говори. Просто не верится. — он покивал головой, а мне стало интересно, во что именно ему не верится — в подлость Кары или в то, что я ничем таким не болел. Он большой мальчик, он поверит в то, что будет нужно для дела. Так уж мы тут устроены, рабы лампы.
Рабы «Стакана»."
"— Ладно, Макс, приятно было встретиться. Я пойду, у меня дела. Да и накурено тут. Господи, ну и дела! — я вышел из «Му-Му». Даже не вышел, а вылетел, как под давлением. Меня выбросило на поверхность, я побежал по коридору — обратно в реальный мир, через милицейский пост, на улицу, на парковку — отдышаться чистым, холодным и влажным воздухом. Кровь прилила к щекам, и вся моя жизнь вдруг предстала предо мной так ясно, так прозрачно — как картина Ренуара, без мудрствования и примесей, все точно так, как есть.
Моя жизнь пуста. Все эти бесконечные хождения по коридорам, все разговоры, офицерские формы и бонго, деньги «в левую», деньги «в белую» — все пустое. Я набрал Иркин мобильный номер. Мне захотелось услышать ее голос. С устрашающей ясностью я вдруг осознал, что она — единственное настоящее, подлинное, что у меня есть. Уязвимое, сумасшедшее, родное, слабое, черноволосое, рыжее у корней. Настоящее и будущее.
