Девушки мне, конечно, понравиться могут. Я же живой человек, верно? Но все девушки примерно одинаковы, они приходят стайками, уходят поодиночке. Все они хотят поймать в свои сети рыбу побольше, у всех у них жадные взгляды, полные любви к самим себе. Ничего такого, чего бы стоило любить. Впрочем, я не приглядывался.
Девушка, которая теперь стояла у меня в прихожей, тоже ничем особенным меня не поразила. Она была довольно обычной — крашеные желтые волосы, черные брови и глаза, слишком много косметики, слишком мало опыта и образования.
Студентка очередных курсов телеведущих. Может, даже выпускница. Рост — сантиметров сто семьдесят пять. Короткое красное платье. Массивный деревянный браслет.
Вопрос, который сразу же возник и у меня, и у Славы Бодина, заключался в том, есть на девушке нижнее белье или нет. Сказать это наверняка не смог ни я, ни он. Платье было вполне облегающим, и если бы белье было, уж какую-нибудь ниточку-полосочку мы бы увидели. Мы прослушивали ее дольше других, а потом еще пересмотрели отснятый материал, но к консенсусу так и не пришли.
Я был за то, что белья нет.
— Это потому что ты — такой вот безнадежный романтик! — возражал Бодин. — Хочешь верить в лучшее! Сейчас есть такие стринги, которые вообще не увидишь.
— Стринги — не стринги, а они же должны на чем-то держаться, — упорствовал я. — Вот, смотри. Совершенно ровное платье. Никаких следов. Говорю тебе, она пришла без белья.
— Ну что ж, можно в таком случае надеяться, что она не в колготках, а в чулках.
— Конечно! — я идею поддержал.
В общем… имелся только один способ убедиться наверняка. Спрашивать девушку о таком как-то неудобно, а вот переспать с ней — другое дело. Тем более что стоило мне только намекнуть, дальше она сделала все сама. И через пару часов мы уже говорили о концептуальном кино у меня дома, на проспекте Мира, сидя на черном кожаном диване под стенкой из декоративного красного кирпича, призванного выглядеть как небрежно оставленная без декора натуральная стена дома.
В свое время мной овладела мода на Нью-Йорк, и я умудрился угробить целую кучу денег и сил, чтобы превратить обычную сталинку, бывшую коммуналку, которую для меня расселили, в обломок американского стайла посреди московской прозы жизни.
Результат до сих пор поражал людей, которые попадали ко мне в квартиру. Те, кто помоложе и поискушеннее, восхищались. Те, кто постарше (моя мама, к примеру), качали головой и спрашивали, когда я, наконец, сделаю ремонт. В целом мои кирпичные развалины мне нравились.
