Рыцарь умер дважды

Я понял: речь о Сэме Андерсене, молодом человеке, с которым Бернфилды познакомились, в то время как я уезжал по делам в Сакраменто. Я сказал:

— На все Божья воля, но как бы я хотел ей воспротивиться.

У Джейн на глазах заблестели слезы.

— Он так далеко… почему так далеко?

— Далеко ли? — тщетно предпринял новую попытку утешения я. — Мы можем еще послать за ним в поместье. Насколько я знаю, Андерсены живут…

— Андерсены?.. — Во взгляде отразилось страдание. — Андерсены… нет… мне не нужны Андерсены.

Только не они.

У нее явно начинался бред. Вскоре вернулись родители Джейн и Эмма, и минуты пустой борьбы превратились в минуты ожидания пастора. Все было предрешено. Даже сумей мы вовремя, не усугубив ранений, доставить Джейн в город побольше, ей бы не помогли. Мы и так приложили все силы. Но те фразы… «Он так далеко… Только не Андерсены…»

Пусть спит с миром. Больше ее никто не тронет.

Бреясь и подравнивая усы, я стараюсь уйти мыслями от бедной Джейн. Лучше вернуться к Амберу: по крайней мере, за его яркой, буквально искрящейся личностью не скрыто никаких трагедий, кроме частичной потери памяти.

Его нынешний псевдоним — Великий — говорит о том, что дела идут в гору. Даже удивительно, что приятеля занесло в такое захолустье, как Оровилл. Пожалуй, стоит этим воспользоваться. Я не позволяю себе таких фраз в письмах, считая их более уместными вживую, но… мне тоже его не хватало.

Закрыв глаза, вижу его дисгармоничное лицо. Вижу непринужденный жест, каким он извлекает карту из рукава, или как, обмотанный цепями, погружается в ящик, откуда спустя пять минут немыслимым образом выберется, — довольный, сияющий.

Вижу рыжие волосы, которые ротный командир требовал остричь, но потом сдался, убедившись, что его попросту не слышат. И вижу то, что почти всегда скрывает сценический грим.

Мы разделили одну войну и разошлись разными дорогами — как и многие в те страшные годы. Но, наверное, не все хранят на лице общий след этой войны.

— Возможно, все бы обошлось, доктор, занимайся вы лишь своим делом.

У человека, стоящего надо мной, капральские нашивки на обтрепанной — явно с чужого плеча — серой форме. Взгляд уже переметнулся со входа в госпиталь обратно на меня и мой подрагивающий револьвер. Барабан опустел, я отлично это знаю. Южанин тоже.

— Что не стреляете? — звучит почти участливо. — Могли бы оставить мне пару пуль…

Он не спешит снова атаковать, лениво поигрывает клинком.