Рыцарь умер дважды

— Юная Эмма. — Он, опять шагает ко мне и останавливается, заметив, что я дрожу. — Я понимаю, что наш мир испугал тебя, что пугаю я. Но клянусь, — он склоняет голову, — волшебство воскрешения не забирает одну жизнь в обмен на другую. Оно другое. Я мог бы даже объяснить, почему оно действует иначе, но…

— Не надо, — жалко обрываю я. — Вы меня путаете. Лучше признайтесь, что вы хотите от доктора? И помните: я очень его люблю, и я…

— Мильтон ничего не знает, — продолжает Великий, не видя моих сомнений. — Я не раз пытался открыть правду, но все, что я делаю, для него — фокусы, гипноз, всему он находит объяснения.

Он… боится чудес, если они не от вашего Бога. Наверное, это единственное, чего он боится. Зато он доверяет тебе. Ты сможешь его убедить, прежде чем вести к Саркофагу, я уверен. И тогда больше мы не встретимся. Как ты и хотела. Я сразу верну тебя домой. По рукам?

— А он? — вкрадчиво спрашиваю я. — Доктор? Он тоже вернется?

Перед ответом Амбер Райз медлит. Медлит, и я это замечаю.

— Так ты поможешь? — Теперь он приближается вплотную, темный, высокий, с горящими глазами.

 — Прошу, Эмма. Прошу, ведь я смогу исправить все, что ты видела. Победить Мэчитехьо, отвоевать Форт. И… отомстить за твою сестру.

Хочется с головой накрыться одеялом и исчезнуть, перечеркнуть весь день. Хочется, чтобы десятки чужих правд и обманов не раздирали рассудок. Мне протягивают руку. Эта рука дрожит.

— Эмма? Я… заклинаю. Ты единственная, кому он поверит, а он единственный, кто меня спасет.

— Эмма, мой мир гибнет.

Там я мертв, а здесь считаю секунды до очередной маленькой смерти. Эмма…

Он берет мою ладонь и слегка тянет. Как завороженная, я почему-то поддаюсь; пальцы, которые он прижимает чуть ниже своей груди, становятся теплыми, липкими. Они чем-то испачканы, чем-то, что в ночи кажется черным, но на самом деле…

— У вас кровь, — с ужасом выдыхаю я. — Вы ранены!

Меня отпускают. Великий нетвердо шагает назад.

— Завтра. — Презирая себя, вздрагивая разом от отвращения, ужаса и жалости, откликаюсь я.

 — Молю… завтра. Мне страшно, очень страшно, надо подумать…

Я жду, что он разъярится или, хуже, опять начнет умолять. Жду, что дрогнет лицо или что-нибудь выдадут глаза, но светоч смотрит мягко. Грустно. Понимающе. Иллюзия пропадает: конечно же, он старше, мудрее и, видимо, добрее меня.

— Хорошо, Эмма. Доброй ночи. Я зайду утром. Спи спокойно.

Он будто милует меня, — становится совсем легко. В спонтанном сладостном безволии я падаю назад, на подушки, и смыкаю веки.