Рыцарь умер дважды

Ты ничего не должен мне, зато я как лидер твоего отряда должен беспокоиться о тебе и беспокоюсь. Не за этим ли ты держишь меня?

Все же отворачиваюсь и устремляю взор в пламя. Камин главной залы высокий, в человеческий рост. Я слышал, раньше здесь сжигали тех, кто особенно провинился перед Вождем: поднимали выдвижную решетку до упора, и камин превращался в пылающую клетку. Такие сожжения были забавой на пирах. Впрочем, это рассказывал мне кто-то из «зеленой» прислуги, а они болтают о нас много вздора.

— Не за этим.

 — Раздается добродушный смешок. — Во всяком случае, не только. И, возможно, тебе следует знать, что я хотел встретиться раньше, но сложилось иначе. У меня было дело. Оно отняло много времени… и сил, как видишь.

Он отпивает вина. Отламывает хлеба, обмакивает в какой-то соус. Белый мякиш напитывается кровавым цветом. Мэчитехьо резко, с отвращением бросает хлеб в пламя. Оно шипит.

— Вижу, Вождь. И это заботит меня еще более.

— Не тревожься. — Глаза загораются при повороте головы, ловят огонь.

 — Время тревог еще не пришло. Я… много думал в твое отсутствие. Над всем, что происходило, происходит и должно было произойти. И кто знает… может, еще произойдет.

— Не понимаю тебя, Вождь. — Я снова подношу к губам чашу и с трудом делаю глоток.

Он смеется, слегка щурясь, смехом существа не счастливого, а скорее одержимого. Хохот страшный, осыпающийся, низкий, как близящиеся грозы сезона Дождей.

— О мой друг. Мой друг… как ты молод, как много не видишь. Впрочем, никто не видит. Не видел. И пока не видел, все шло, как нужно.

Так же быстро, как вспыхнуло, веселье гаснет, сменяется знакомой тоскливой яростью. Мэчитехьо сжимает кулак, склоняет голову, невидяще глядит в точку на столе. Губы беззвучно шевелятся, ноздри по-звериному трепещут.

— Вождь, — окликаю с дрожью. — Тебе дурно?

Вопрос замирает в воздухе на целых несколько мгновений чужого безумия, которое я вынужден наблюдать.

— Я говорил с духами, — наконец шепчет Злое Сердце, вскидываясь, глядя теперь исподлобья. — Говорил и молился, мне было что вымаливать.

И они сказали: вскоре все либо наладится, либо навеки кончится. Либо одно… либо другое. Что бы ты предпочел, Белая Сойка?

— Я?.. — недоуменно ищу в словах подсказку или подвох. — Я не знаю, о чем ты говорил с ними и говоришь со мной. О будущем народа? Или о… себе?

Он подается ближе. Убеждаюсь: лицо увядшее, выглядит изнуреннее, чем когда-либо. И все же каждое движение по-прежнему дышит силой. Опасной силой, которую не стоит злить.