Рыцарь умер дважды

Смотрел, когда, еще мирно сидя с ним у костра, я говорил: «Правильный, но недобровольный выбор несет порой больше бед, чем ошибочный, но сделанный по зову сердца».

— Нет, — тихо ответил я. — Не провидец, но такова жизнь. Всегда легче уповать на другого: на божество ли, на человека, неважно. Когда твои друзья поймут, что ты ничто и не от твоего лика зависит исход боя, они не обрадуются.

— Да. Они ослеплены. И это меня страшит.

Ты вдруг закрыла глаза, прислоняясь затылком к стене. Будто забыла обо всем, будто куда-то исчезла, и все исчезло для самой тебя, даже я, держащий в руках твою жизнь.

— Думаешь, что пугаешь меня? — шепот едва звучал. — Не больше, чем другие, вождь.

— Почему тогда ты возвращаешься к ним?

— Я видела слишком много. И не могу оставить все как есть.

— Чего же ты хочешь? Уничтожить нас?

Твои волосы слабо взметнулись от ветра. Ты покачала головой и тут же усмехнулась.

— Хочу мира. Он воцарился дома, почему ему не быть здесь?

Жаль, твои друзья его не хотят, а твое существование только распаляет их.

Я не сказал и этого. На том витке противостояния повстанцы еще верили в победу и презирали собратьев, уходящих в Форт. Несчастные, вышившие на плащах твой лик, Джейн, бросались на нас с озлобленностью вольной стаи, а не с безнадежным отчаянием своры, посаженной на подземную цепь и лишенной даже хозяина. Помнишь? Все было не как сейчас…

Мы молчали, просто молчали рядом. Я все еще слышал барабаны, слышал и кличи, и пение, и восхваления на мертвом наречии, — заученные слова без подлинного смысла.

Хватились ли меня у огня? Едва ли. Вино уже лилось реками из плетеных кувшинов.

— Как ты находишь празднество?

Снова я заговорил первым, без цели. Но ты отозвалась удивительно живо, отозвалась, вырвавшись из какого-то скорбного раздумья.

— Очень красивое. Я не видела подобного. Там, где я живу, совсем не осталось ин… таких, как вы. А ведь, судя по старым картам, вокруг раньше было много селений вашего народа.

Этого я тебе тоже не сказал. Позже ты догадалась сама. Тогда же я лишь тихо произнес:

— Есть место, откуда видно лучше.

Впрочем, ты вся дрожишь от ужаса, тебе пора домой.

Ты уже не дрожала. Мне лишь хотелось лучше разглядеть твое лицо, а еще уйти с мертвого камня. Эти переулки давно принадлежали нам, но остались чужими. На мостовых даже не желала прорастать трава.

…Я помню: ты, вспыхнув злым румянцем и сказав «Глупости!», подала руку. Так, как подаете все вы, богатые бледнолицые женщины: поднеся кисть едва ли не к самому моему носу.