Рыцарь умер дважды

И их охотно обменивали.

— Кто это? — спросил я, увидев фигурки впервые, в давнюю холодную весну у реки.

— Белые боги, — отозвалась мать. — Видишь? — Она показала на крошечный, еще безликий сверток у женщины на руках. — Знаешь, что ждет малыша на середине пути?

Я покачал головой. Она странно, бледно улыбнулась и указала теперь на крест.

— Он станет воином? — спросил я. Распятье не ужаснуло меня, но восхитило, в фигуре мужчины я чувствовал какую-то силу. — Великим воином и попадет в плен к врагам?

— Он станет, — в голосе была грусть, и ласка, и что-то, чего я не понимал, — спасителем.

— Но не тем, чью судьбу стоит повторять. Спасенные им предадут его.

Последнее бросил Злое Сердце, проходивший мимо с несколькими связками трав и зачем-то остановившийся. Черные глаза встретились с глазами матери, и та быстро потупилась, занавесилась густыми волосами. Я же глянул на шамана в упор и удержал за подол.

— Почему? Откуда тебе знать?

— Мэчитехьо! — в голосе матери зазвенел вдруг гнев. — Не смей пугать его!

Рассмеявшись, шаман удобнее перехватил травы и пошел прочь.

Его черные волосы и вышитая красными нитями одежда развевались, ветер пел в пустотах черепа, украшающего голову. Весеннее солнце тускнело на лезвии каменного ножа — того, которым, по слухам, Злое Сердце отнимал время убитых зверей и забирал себе. Я поглядел вслед и отвернулся; что-то заставило тряхнуть головой, сбросить касание, добродушное, но будто ядовитое.

— Не задавай ему вопросов. — Дрожащей рукой мать стесала кусочек дерева, лицо младенца вышло болезненной гримасой.

 — Никогда не задавай вопросов колдуну, слышишь? И не подходи к нему! Он многое знает, но знания те — к беде.

Нужно только решиться, подняться. Ведь больше никто не подаст мне руки.

Но я поднимусь. И я знаю, чей голос вернет мне меня.

Чужие доспехи — пластины чешуи, нашитые на плотную ткань, — тяжелее, чем показались впервые. Тогда я пересекла в них лес, и спаслась от сковывающей траву ледяной волны, и даже забралась на мангуста. Но я не представляла, каково носить их часами, и бежать, хотя они тянут вниз, и тем более — драться.

Ведь чешуя, весящая не меньше десяти фунтов, — ничто без оружия, такого изящного с виду, с искусно черненной рукоятью… и такого неподъемного. Но я привыкла. Удивительно: мне не понадобилось много времени. Оровиллской недели, умноженной на ход времени в Зеленом мире, хватило; теперь я без труда поднимаю меч. Меч моей Джейн.

А наставник моей Джейн улыбается, хотя глаза как всегда пусты.