Рыцарь умер дважды

— Ты многому научилась, Эмма.

И он склоняет передо мной голову. Я не только отразила его удар, не только не пропустила подсечку, но и атаковала сама. По щеке Меткого Выстрела стекает темная кровь.

— Нет. — Борюсь с желанием протянуть ему платок, вспоминаю, что нынешнее одеяние даже без кармана для платка. — Вряд ли…

— Это было правдой, уже когда ты решилась, Эмма.

Он вытирает лицо кончиками пальцев. Я опускаю глаза.

— Что ж. Мне пора. Одежду я сегодня заберу с собой, Вайю.

— Время приближается. Не спрашивай более ничего.

Наставник Джейн — мой наставник — кивает. И мы идем прочь.

Поэтому в то утро я вновь, преодолевая ужас, склонилась над водой. Шепнула Зеленой Леди: «Я вернулась», а на Той Стороне отчаянно шагнула под душную лесную сень. Я боялась встретить людей Мэчитехьо или вовсе его самого, но мне повезло: я наткнулась на старушку с «луковой» прической, ту, что носит на запястье лоскут платья Джейн. Я попросила: «Приведи Вайю. Это очень важно. Никому ничего не говори, молю». Я положилась на то, что старость мудра и бережет тайны, доверилась слепо, но не зря.

Вайю пришел. И я сказала ему:

— Научи меня драться.

— Тебе никогда не занять место сестры. — Это он почти прошептал. Ему тяжело было даже смотреть на меня, я понимала, ведь он видел другую. «Вы разные» — читалось на лице. Привычно. Слишком привычно, чтобы ранить.

— Я знаю. Я и не хочу. Но если вы поможете мне, — сделаете то, чего не успела она.

Жалкий обломок правды, но я не опустила глаз, и он кивнул. Отныне я приходила каждый день.

Надевала одежду Джейн. Брала меч. Вайю уводил меня на укромную и удобную для стремительных перемещений лесную поляну, и мы бились. Обо всем знала лишь воля Омута, которой я сказала, что готовлюсь к решающему бою. Я постоянно боялась ее вопросов, но она не задавала их. Она вообще казалась странной, даже более странной, чем впервые: грезила наяву.

Грезит она и теперь, стоя посреди озера и глядя в пустоту. Вода тихо плещет об ее обнаженные груди; плавающие рядом кувшинки неотличимы от кувшинок в волосах.

— Не больна ли она? — спрашиваю тихо.

— Все мы ныне немного больны, Жан… — Вайю осекается. Всплескивается сладкий запах орхидей. Никогда еще цветы не пахли для меня так больно. — Вот видишь? Все больны.

Никто здесь по-прежнему не знает о гибели сестры, а кто знает, — так и не попрощались с ней. Я иду чуть впереди; Вайю не видит моего лица, зато видит спину, которую я стараюсь держать, — и ему довольно для секундной иллюзии.