С любовью, Рома

Вот только я всё время забывала, что для Ромы с его сложным отношением к прикосновениям всё было тоже непросто. Обычно ему требовалось время, чтобы привыкнуть для следующего шага. Вот только со мной у него вечно получалось как-то спонтанно. Мы сначала делали, а только потом он уже начинал осознавать, что это для него означает. И для того, чтобы решиться на что-то второй раз, ему требовалось куда больше сил. Так было с прикосновениями, объятиями, поцелуями… И теперь, видимо, это же предстояло пройти ещё и с сексом.

Если у меня при мысли об этом начинали дрожать колени, то что уж было говорить о нём. Впрочем, озвучивать всё это вслух он как раз и не собирался.

Тяжко вздохнув, я прижалась своим лбом к нему. Поцеловал он меня сам. Отрывисто и бережно. Повторять вчерашнее мы пока были не готовы.

— Стас завтра прилетает, — совсем невпопад сообщил Рома.

— Это замечательно, —  согласилась я, а сама подумала о том, кто бы мог предположить, что будущее моей личной жизни будет зависеть от того, насколько корректно Станислав Чернов сможет поговорить с младшим братом.

***

Впрочем, я зря наезжала на Рому — у меня самой были весьма смутные представления о том, чего я жду. Мы с ним оба словно зависли где-то между: уже не дети, но ещё не… взрослые. С каждым новым днём наше общение принимало всё более интимный характер, ласки становились смелее, а паузы в разговорах провокационней. Только сейчас до меня вдруг стало доходить, что такое влюблённость. Голова была хмельной от переполнявших меня чувств, а всё моё нутро будто заново прикипало к Чернову.

Первые дни нашего знакомства теперь казались мне такой глупостью. Было забавно вспоминать свои реакции на мажористого новичка: как меня раздражали его модные прикиды, как бесила эта идеальная чёлка, как высокомерные взгляды порождали острое желание огреть его чем-нибудь тяжёлым. Сейчас я не замечала ничего из этого, хотя всё было на месте: и одежда, и чёлка, и взгляды. Но я будто бы научилась проникать куда-то за них, видеть ядро его души со всеми страхами, волнениями, переживаниями.

Хотя Рома ни на йоту не облегчал мне задачу, скорее наоборот — он, верный самому себе, зачастую демонстрировал этому миру лишь сарказм и несносный характер, которые многие принимали за чистую монету. Но вот в чём прикол: чем отвратительней он вёл себя, тем с большим восхищением на него смотрели окружающие. Он восхищал окружающих своей неординарностью, острым умом, тонким чувством юмора и стремлением к независимости.