С любовью, Рома

Пока я вытирала руки, пришла Муся и принялась кусать меня за штанины.

— Эй, — возмутилась я, — сказала же, сейчас.

Но кошка не унималась, продолжая нервно крутиться у меня под ногами.

— Ма, — крикнула я в пустоту, выходя из ванной. — А кошку покормить можно было?

Вместо ответа — тишина. И чего я, собственно, ждала?

Подхватила кошку на руки, но это ничуть её не успокоило. Муся продолжала орать и вырываться.

— Да что с тобой такое?! — возмутилась я, перешагивая через порог кухни.

Первым, что я увидела, были ноги, видневшиеся из-под стола.

Замерла на месте, пытаясь осмыслить увиденное, и лишь только потом кинулась к маме. Она лежала на полу в россыпи таблеток, которые, казалось, были повсюду. Но мне упорно думалось о том, что их должно было быть больше, гораздо больше.

Тормошила маму и никак не могла вспомнить, насколько полной с утра была банка.

— Проснись, проснись, проснись, — повторяла как заведённая, тормоша мать. — Ну пожалуйста, проснись!

Её кожа была неестественно холодной.

— Мамочка… — прошептала я, глотая горькие слёзы.

***

Поразительно, как много всего в нашей голове меняет близость смерти, даже если она чужая…

Та ночь была самой страшной в моей жизни. Я сидела в приёмном покое и молилась. Молилась за маму, за врачей, за себя… Впрочем, себя я скорее проклинала, снедаемая ненавистью и отвращением к собственной персоне. Я её чуть не убила. И это было настолько ужасно, что у меня даже дышать выходило с трудом.

За десять часов, проведённых в больнице, я поняла очень многое.

И самым шокирующим открытием явилось осознание того, что я не умела любить собственную мать. Любить той любовью, которой она заслуживала. Почти с самого детства я смотрела на неё со снисхождением, в то время как родительница пыталась, действительно пыталась быть мне хорошей матерью. Да, коряво, да, непутёво, но ведь она была не виновата. Сразу вспомнились бабушкины слова о том, что врачи отговаривали маму рожать, а она не послушалась и не просто дала мне жизнь, но продолжала любить меня, несмотря на всю мою неблагодарность.

Второе открытие вышло не менее болезненным. Моя мама никому не была нужна. Для системы, общества и государства она была полоумной женщиной, создающей лишь одни проблемы. Списанный материал, на который обращали внимание лишь тогда, когда тот нёс угрозу себе или окружающим. Если бы она не пережила эту ночь, никто бы и не заметил. И даже Черновы заботились о ней лишь потому, что это была МОЯ мама.