Сафари

Преследователь быстро и неслышно ринулся за ней и хотел было обогнуть куст, как вдруг остановился как вкопанный и стал прислушиваться. В двух шагах от себя он услышал голос миссионера. Его глаза сверкнули звериной яростью, зубы заскрипели. Он пригнулся и стал смотреть сквозь ветви. Остановка была вызвана сменой одного из носильщиков. Видимо, он поранил ногу и присел, чтобы ее осмотреть. Мститель был уже рядом…

— Четвертый — за моего брата!

Но вдруг он взглянул на убитого и окаменел от ужаса: сквозь приподнятые в предсмертных судорогах губы светились отточенные зубы племени миема!

— Человек моего племени… Прости меня, брат! Но ты, белый колдун, ты должен умереть!

Он стрелой помчался за носилками.

Вдруг раздался крик ужаса. Носильщики, увидев как голое, забрызганное кровью тело летело на них, бросили носилки и пустились наутек. Остолбенев от ужаса, миссионер смотрел на занесенное над ним лезвие, на направленный на него кровожадный взгляд. Но в последнее мгновение он овладел собой, быстро схватил лежащее около него тяжелое распятие и ударил им нападающего прямо в лицо. Дикарь отшатнулся, а священник поднял свою сутану и побежал, как он никогда еще в своей жизни не бегал. Одновременно защелкали выстрелы, арьергард развернулся и бежал назад. Вокруг Хатако пули шлепали по листве и срывали кору с деревьев. Хатако прыгнул в чащу и побежал, петляя между деревьями.

Луалаба сверкала в заходящем солнце подобно кровавому потоку. Смягченный зеленовато-розовый свет лежал над тихим маленьким лесным озерком.

Черная рука приподняла живую завесу у его берега, и челн с легким всплеском скользнул в воду. Хатако направил его на середину озера. Здесь он встал, открыл свой кожаный мешочек и медленно, одно за другим, бросил в темную воду четыре человеческих уха.

Мгновение он постоял, вытянувшись во весь рост в челноке, потом схватил весло, выплыл на середину реки и скрылся в поднимающемся вечернем тумане.

Приближалась полночь, и тяжелый дождь с шумом падал с черного неба, когда одинокий гребец причалил к берегу.

Он еще довольно долго волочил челн, бредя по илу и тростнику, пока не дошел до места, где уже несколько подобных челноков стояли у берега. Свой он заботливо привязал к старому пню, взял на плечо весло и уверенно зашагал в темноте по едва заметной тропинке. Скоро слабое мерцание огней, собачий лай и людские голоса указали на близость деревни.

Путник издал протяжный клич, ему ответили тем же из хижин, которые темной массой выступили из мрака ночи.