Сафари

Я знаю, зачем тебе нужно быть в крепости до наступления ночи…

Хатако не дослушал последних слов. Он погрузился в глубокий мертвый сон.

Старик долго и безмолвно смотрел на него. Затем он подсунул ему под голову край ковра и встал. Он велел носильщикам не шуметь и не подходить к спящему. Повар, раздувавший огонь, получил приказ положить в еду масло и зажарить козью печена, которую преподнес ему на прощание Мели.

Когда все было готово, араб сам отнес Хатако еду. Одинокий луч солнца, пробравшийся через непроницаемую листву деревьев, озарил мерно вздымавшуюся грудь спящего; над его головой неутомимо и весело кружилась большая голубая бабочка.

Лоб был изборожден глубокими морщинами; руки сжаты в кулаки, как будто они хотели удержать и захватить с собой в царство сна некую неотступную мысль.

Старик поставил у ног спящего дымящийся горшок и, устремив на него взгляд темных глаз, снова погрузился в долгое раздумье.

— Сам не знаю, что влечет меня к тебе, дикарь без роду и без племени, которого я нашел на далеком западе, не знаю, почему мне суждено было встретить тебя в восточной стране… Богу одному все известно, — шептал он.

Внутренним взором, охлажденным годами и долгим жизненным опытом, он прослеживал сложно переплетавшиеся нити своей многоцветной жизни…

Кругом царила тишина, голубой лентой скользили перед ним сверкающие на солнце воды ручья и убегали под темно-зеленый свод деревьев; ропот воды и шум ветра сливались в древнюю и задумчивую мелодию…

Кружившаяся над головой спящего бабочка взлетела над деревьями и затерялась в солнечном блеске.

Горшок у ног спящего Хатако уже не дымился, на поверхности каши застыла морщинистая пенка. Именно она и вернула араба к действительности.

Старик вскочил и потряс своего гостя за плечо.

— Что? — пробормотал тот, поднял тяжелые веки, качаясь, встал на ноги, еще опутанный цепями сна, и непонимающим взором огляделся кругом.

Медленным, тяжелым усилием он стряхнул с себя усталость и постепенно вернулся к осознанию действительности.

Пот, грязь и запекшаяся кровь покрыли его лицо затвердевшей маской. Он, спотыкаясь, подошел к ручью и погрузил в него голову. Прохладная, пахнущая землей и листвой струя вернула ему силы и бодрость.

Торговец гостеприимным жестом указал ему на горшок. Хатако благодарно взглянул в его бородатое лицо.

— Ешь ты тоже, отец!

Араб кивнул, приподнял полы своей одежды, и оба присели на землю.