Остаток колбасы я завернула в пищевую плёнку, положила на доску сыр и скользнула по обнаженному торсу в белесых шрамах взглядом. Чуть вскинула подбородок и наткнулась на яркие голубые глаза. Расслабленный, домашний.
— Вам кашу сварить? — не знаю, почему и зачем, но я вела себя так, будто Вадима здесь нет. Честно говоря, после рассказа Константина Михайловича о том, что ему пришлось перенести из-за, как он сам его называет, малого, я злилась на Вадима. Злилась на то, что, по факту, сейчас он пользуется добротой своего ненастоящего брата и, похоже, не чувствует никаких угрызений совести по этому поводу.
Ночью, слушая, как Одинцов водил его в туалет и, скорее всего, умывал лицо, я задавалась вопросом: а Вадим удосужился извинится перед Константином Михайлович за то, что из-за него ему доставалось в юности?
Но затем я одёргивала себя, понимая, что малой не может нести ответственность за поступки своего отца.
Но, всё равно, желание защитить и оградить Константина Михайловича от Колесникова крепко засело в моей голове ещё ночью.
Даже сейчас я стояла рядом с Одинцовым так, будто хочу немного прикрыть его от Вадима.
— «Вам» — это кому? — слегка повел Константин Михайлович бровью. В уголках его губ притаилась хитрая полуулыбка.
— «Вам» — это вам, — я сделала вид, что ничего не понимаю и не помню о вчерашнем переходе на «ты».
На «ты» надо было начать переходить в темноте. Так проще — когда он не видит, как я бледнею и краснею от смущения, пытаясь понять, правильно ли я всё сказала.
— Ой, всё, — бросил мужчина нарочито обиженно и отвернулся к плите, с которой снял турку и начал разливать кофе по двум кружкам.
В мою и свою. — С этого момента я глух и нем. Меня нет.
Я деланно закатила глаза, будто имею дело с ребенком, чьи капризы очень милы, но можно было бы и поменьше.
Глянув на сыр и колбасу, я старалась прикинуть, смогут ли наестся только бутербродами два вполне себе здоровых человека.
Вряд ли. Или да?
Сокрушенно вздохнув, я сосредоточила внимание на обнаженном мужском плече.
Собрала остатки храбрости, которой осталось всего ничего, и, теперь уже стараясь смотреть на потолок и стены, произнесла:
— Ко…
— Тик? — тут же с лукавой улыбочкой повернулся ко мне Одинцов.
Я мгновенно залилась краской. Вспотели ладони, живот скрутило, и я пожалела о том, что вообще сегодня вышла из комнаты.
— Нет! — воскликнула я возмущенно. — Костя! — и снова отвернулась, чтобы смотреть только на колбасные кружочки. С ними жизнь как-то безопаснее.
