Саквояж со светлым будущим

Вспоминать, что ли, и что-то говорить, но как разговаривать с покойниками?! И никакого дяди-Гришиного присутствия поблизости он не чувствовал, и что говорить — не знал. Что еще один завод купил? Что после того, как он заработал первый миллиард, перестал считать миллионы? Какое дело до этого могло быть покойному детдомовскому повару?!

Кольцов понятия не имел, что должен делать возле мраморного дяди-Гришиного монумента с вензелями и позолотой, и поэтому просто стоял и выжидал время, когда уже можно будет уйти отсюда, вернуться в машину и там, в машине, начать зарабатывать следующий миллиард, и тут в оградку вошла Катерина, на которой он недавно женился.

Она потеснила Тимофея от монумента — он с неудовольствием посторонился, — вытащила из холщовой старомодной сумки совочек и три кустика анютиных глазок. Корни были заботливо обернуты в мокрую газету и прикрыты целлофановым пакетиком. Катерина деловито развернула немудрящие цветочки, раскидала гравий и совочком выкопала лунки. Тимофей стоял и смотрел, как она сажает цветы, как весенний ветер треплет ее волосы, как она отряхивает грязные ладошки и жмурится от солнца.

Она открутила крышку, из термосного нутра пошел пар и поднялся сытный картофельный дух, и на тарелке оказалась гора вареной картошки.

Катерина тихонько поставила тарелку на гравий, поднялась и отошла, старательно на Тимофея не глядя.

Ему вдруг стало трудно дышать, галстук впился в шею и начал душить. В глазах все странно подернулось дымкой и поплыло, и больше ничего он не видел, ни Катерины, ни охранников, ни синего холодного весеннего прибалтийского неба. Он смотрел только на тарелку картошки в окружении поникших анютиных глазок, и слезы текли по его щекам, и он утирал их кулаком, и ему становилось легче, и он даже думать забыл о том, что недавно мучился от стыда.

В тот день он понял, что больше не должен платить. Как будто дядя Гриша сказал ему об этом.

Он не должен платить, потому что детдомовский повар жалел его и кормил не «за что-то», не по долгу службы, не из корысти, а от доброты. И еще он вдруг понял, что есть чувства, за которые нельзя заплатить. Нельзя, даже если очень хочется!

Можно быть благодарным, а заплатить — нельзя.