Ему уже начало казаться, что он провалился в какой-то параллельный, потусторонний мир, который весь являлся одним сплошным подвалом.
И тут краем глаза он увидел слабый – едва заметный, как мутное белое пятнышко, – лучик света.
Выход! Там где-то выход!
Кирилл рванулся туда – но трубы преградили ему дорогу. Он метнулся влево, потом вправо, лихорадочно ощупывая их руками. Никак! Он был заперт в этом лабиринте, и хотя до спасительного окошка было не более пяти метров, Кирилл не мог преодолеть даже эту малость.
Он рухнул на землю и попытался пролезть под трубами.
Спину обожгло, мокрая футболка зашипела.
Кирилл инстинктивно дернулся было назад, но тут же остановил себя – и, стиснув зубы, пополз вперед.
Футболка уже не защищала спину, кожу не просто пекло, а жгло, а в тех местах, где ее касалась мокрая ткань, обваривало – Кирилл даже чувствовал, что стоит ему замешкаться, как отрываются прикипевшие к горячему металлу клочья кожи и набухают водянистые волдыри – но он полз и полз вперед, моля только об одном: чтобы проход не закончился тупиком.
"
"В какой-то момент голова перестала проходить между трубой и полом. Кирилл тыкался ошпаренным лбом – но без толку, подбородок и зубы упирались в землю, расквашивая нос. В панике он начал слепо шарить руками вокруг, пока не наткнулся на обломок кирпича, практически полностью вросший в пол. Одним рывком он выворотил его – и со всего размаху стал вбивать под трубы, роя плотный мокрый песок и выковыривая комья глины. Понадобилось минуты три – долгих растянутых на три столетия минуты, – чтобы голова наконец-то прошла: боком, обдирая и сплющивая уши, но прошла.
Телу пришлось распластаться, раскинув руки и вдавив грудную клетку в пол, как полураздавленный таракан, – только тогда, счищая кожу с хребта, ему удалось протиснуться к вожделенному свету.
Это было одно из тех самых заколоченных подвальных окошек – свет падал через щели между плохо пригнанными досками.
– Эй! – заорал Кирилл, прижавшись губами к щелям. – Эй! Помогите мне! Я тут!
Губы больно обдирались о шершавые доски, голос срывался.
– Эй! Сюда! Помогите!
Без толку.
Шум июльской субботы – это гвалт детей, чириканье воробьев, шорох шин по асфальту, ор телевизоров из открытых окон. Никто не услышит слабый крик практически из-под земли.
Кирилл бил и бил кулаками в доски, кричал и молил помочь.
Но никто его не слышал.
Двор жил своей неторопливой летней жизнью, ему не было дела до Кирилла.
За спиной послышалось знакомое шуршание.
