Сами мы не местные

Какого, говорю, шакала мне нужны эти его деньги, если он у меня ребёнка отобрал?

Глаза у неё слезятся, и я на автопилоте кидаюсь её обнимать и утешать, и только потом замечаю, что Азамат, собственно, в нелучшем состоянии. Матушка вдруг ловко протискивается между мной и столом и проталкивается поближе к Азамату.

— Дай хоть я на тебя посмотрю, милый ты мой. Мне ведь такого наговорили… я думала, ты и работать не сможешь после этого.

Азамат послушно поворачивается и убирает с лица растрёпанные волосы.

Матушка судорожно вздыхает, но всё же находит в себе силы погладить его по изувеченной щеке, а потом порывисто обнимает его, утыкаясь лицом в красный свитер, и долго плачет, приговаривая «ничего, ничего». Азамат осторожно, бережно гладит её по спине, поднимает на меня взгляд и влажно улыбается. Я улыбаюсь в ответ.

Пока мать и сын обмениваются сантиментами, я завариваю ещё чаю и совершаю вылазку до унгуца и обратно, чтобы взять одежду и всякую дребедень. Всё-таки спать когда-то надо.

Возвращаюсь как раз вовремя — Азамат уже начинает задаваться вопросом, куда я делась.

— Ох, где ж вас положить-то? — снова начинает причитать матушка. — У меня и комната ведь всего одна, и кровать…

— На печке, — тут же предлагает Азамат.

— Ну, это я супругу твою на печку положу, а тебя-то куда?

— А мы там вдвоём не поместимся? — интересуюсь я, вспоминая что-то из древних сказок. Вроде бы если на печке можно спать, то она реально большая должна быть…

— Да вы что! — всплёскивает руками матушка, но Азамат уже заглянул в комнату.

— Поместимся, — рапортует он. — Ты, ма, не переживай, мы привыкли рядышком спать.

Ма ещё долго не может примириться с таким аскетизмом, но поскольку других спальных мест всё равно нет, то и возразить ей нечего. Потом я требую мыться, и Азамат по указанию матери притаскивает из сеней бочку, в которую мне наливают тёплой воды. Муданжцы вообще народ чистоплотный, но идея мыться проточной водой дальше столицы пока не ушла.

Азамата я, естественно, тоже загоняю освежиться, а потом, уже на печке, натираю своим «земным снадобьем», как называет его матушка (ей приходится объяснить, чем это вдруг запахло).

— Целительница? — поражённо переспрашивает она со своей кровати из-за печной занавески. — Сума сойти, слово-то какое! Я его только в песнях о белой богине и слышала.

— А что, она тоже целительница? — интересуюсь я, с усилием втирая крем в просторы Азаматового торса.