Он смотрит на меня. Не сводит взгляда с лица, опускает его ниже.
Бросает в жар, а потом сразу в холод — запоздалая реакция на появление Ковалёва. Тянусь к простыне и прикрываю ею грудь, сильно смущенная, что меня застали почти голой.
— Вот, Яна, — запинается медсестра, чуть не сталкиваясь с Андреем. — Обязательно помажь., а А если снова будет больно, то зови. — Она оставляет крем и уходит.
Меня так сильно трясет, что приходится обхватить себя руками.
— Мне... — И голос дрожит. Но я придаю ему твердости. — Мне нужно привести себя в порядок.
Ты не мог бы выйти?
— Да, конечно, — отмирает Андрей и отворачивается, даже не думая покидать палату.
Происходящее просто нереально уложить в голове. Я поправляю платье и смотрю на спину Ковалёва. Боль теперь не только физическая, но и душевная. И она даже мучительнее той, что я испытывала несколько мгновений назад.
— Всё, — шелестит мой голос. — Можешь повернуться."
"Во рту сухо, в виски словно залили свинца.
Андрей поворачивается и опять смотрит.
На меня, на живот, где еще недавно была наша с ним дочь.
— Ты был у нее? — тихо спрашиваю.
— Только что...
Я так надеялась, что мы сделаем это вместе! Со вчерашнего дня представляла эту встречу и нас троих... Пора бы уже привыкнуть, что моим мечтам не суждено сбываться.
Андрей подходит ближе, садится на стул напротив.
Внешне Ковалёв все такой же, но глаза… Его глаза сейчас — пылающая бездна. Никто из нас не будет прежним.
Отчего-то невольно плыву, когда чувствую знакомый аромат.
Опять накатывают воспоминания, но уже не те, где было хорошо, а как я страдала и боялась быть одна. Взгляд застревает на шее Андрея, выступающем кадыке и сексуальной ямочке над ключицей. Чуть ниже у него на груди шрам, я помню. Теперь у меня тоже есть. Только на животе.
Еще отчаяннее охватывает жаром, когда наконец собираюсь произнести, что сильно сглупила, сказав, что он не отец Бусинки. Но Андрей вдруг протягивает руки и, аккуратно обхватив за талию, тянет меня к себе и сажает на колени.
Крепко обнимает, зарывается лицом в волосы и шумно, тяжело дышит.
Не могу вымолвить ни звука, застигнутая врасплох его объятиями. С одной стороны, мне это так необходимо, а с другой… накрывает паникой. Ковалёв сейчас очень близко, и я опять не могу контролировать свои эмоции рядом с ним.
Прекрасно помню, что Андрей по жизни одиночка. В семье у него всегда было два прозвища. Из-за бесконечного движения и неуемной энергии его звали хомяком, а еще — волчонком.
