Санта–Барбара II. Книга 1

Но, как ни странно, там не всегда давали оперные спектакли. Например, однажды им повезло и они посетили концерт Дюка Эллингтона.

Мейсон вспомнил те времена: юноша в углу гостиной «Билтмор», в баре, в закусочной, ресторане, кафетерии, за окнами шумит Манхэттен, отель, Сорок третьи улица, суматошная Мэдисон–Авеню, Северный Ист–Сайд, Южный Ист–Сайд, Парк–Авеню, Гранд Арми Плаза, Уэст–Энд–Авеню, площадь Колумба.

Самым ценным своим нью–йоркским приобретением он считал полную свободу. Мейсон чувствовал, наконец, что с него спали все оковы.

Избавившись от чувства ответственности перед семьей и близкими, которая в юности отягощала каждый его поступок, он испытал это блаженное чувство свободы.

Он вспомнил, как однажды, после очередной поездки в Нью–Йорк, расставаясь с Биллом Мейстером, тот спросил его:

— Как ты чувствуешь себя после этой поездки?

— Я кое–чему научился.

— Например, я научился смотреть человеку на руки, чего раньше никогда не делал. Стал видеть не просто дома и деревья, а замечать, как они выглядят на фоне неба. Здешняя архитектура очень располагает к этому.

И еще я научился тому, что тени не черные, а цветные».

— Ты думаешь, что это остроумно?

— Если бы это не было остроумно я бы повесился, — весело ответил ему Мейсон.

Обретенные за годы, проведенные вдалеке от родительского дома, свободу и самостоятельность, Мейсон не променял бы теперь ни на что.

Он прочитал множество книг по философии — все, что попадалось под руку. За каждое новое философское учение он брался с жадностью, надеясь найти в нем руководство к жизни. Он чувствовал себя путником в неведомой стране и, чем дальше он продвигался вперед, тем больше захватывало его путешествие. Он читал труды философов с таким же волнением, с каким другие читают бульварные романы: сердце его возбужденно билось, когда в этих стройных формулах он находил подтверждение своим смутным догадкам.

У Мейсона был практический ум юриста, и он с трудом разбирался в отвлеченных вопросах, но, даже когда он не мог уследить за рассуждениями автора, ему доставляло удовольствие следить за сложным ходом мысли, ловко балансирующей на самой граня постижимого.

Иногда и великие философы не могли ответить на то, что его мучило. А к некоторым из них он чувствовал духовную близость.