В ресторане мне показалось, что старший Петровский серьезнее, сдержанней и гораздо умнее младшего. Странно, что сына послал «на дело». Или…
Стас мрачнеет, косится на моего бывшего жениха. Отмахивается от подруги, как от мухи назойливой.
- Павлик, а кто это? – недоуменно лепечет Стася, хватая брата за рукав. – И что происходит? – озирается на амбалов, которые сейчас стоят у входа. Заняли пост, закрыв собой весь проем.
- Все нормально, поезжай домой. Спасибо, что организовала встречу, - пытается избавиться от лишнего свидетеля Павлик.
– А нам с Лерусей надо поговорить по душам, - сладко произносит, и мне хочется вырвать.
- Нам? – не сдается Стася.
Зыркает на брата, потом на Петровского, оглядывается на амбалов. Размышляет пару секунд. Посылает мне прощальный взгляд и…
Уходит.
Шустро пересекает зал, словно сбегая. Но я ее не осуждаю – сложная ситуация. Я в нее вляпалась – мне и выкручиваться. В одиночку.
Правда, замечаю, как Стася, пройдя мимо амбалов, почему-то меняет траекторию пути. Сворачивает в сторону кухни, исчезая из поля моего зрения.
Вместо подруги опять приходится «любоваться» непрезентабельным Петровским. И мерзким Павликом, который садится между нами, сбоку столика.
Из ниоткуда появляется невысокий мужчина в очках. Топает несмело к нам, достает какие-то бумаги из портфеля, передает Стасу.
- Так, от тебя нам нужно совсем немного, - Петровский грубо бросает документы на стол передо мной. – Паспорт давай.
Следом в меня летит ручка. Отбиваю машинально, защищаясь, и она рикошетит ему в лоб.
Глава 42
Стас лихорадочно потирает ушибленное место, яростно зыркает на меня, шипит что-то сдавленно. У меня так и чешется язык бросить ему что-нибудь колкое. Но вспоминаю о муже и ожидающем меня наказании. Беречь себя надо и быть осторожнее, иначе пощады можно не ждать. Поэтому, сцепив зубы, через силу выжимаю из себя легкую улыбку, будто извиняюсь.
Хотя от Петровского не убудет – и так вместо лица месиво. Что ему терять? След от моего слабого удара даже если и проявится, то мигом затеряется в разводах, оставленных на память «художником» Аликом.
А ведь не солгал муж: его ссадина на губе – сущий пустяк по сравнению с тем, во что превратился Петровский.
- Это же Альберт Ильич вас так? – не могу не уточнить. И по тени гнева, которая проносится поверх одного сплошного синяка с глазами, я убеждаюсь, что это правда. – За что? Или… за кого? – затихаю в ожидании ответа.
Дура! У меня проблемы серьезные, а я опять с разбега ныряю в омут ревности.
