Но на следующий вечер повел Маргариту в ресторан, после которого они занялись раздеванием друг друга прямо в такси, везшего их к ней домой.
А вот с родным отцом объяснение у Костромина не сложилось.
Он поехал к родителям через неделю, чтобы лично сообщить об уходе от жены, надеялся объяснить все честно и без утайки, как и тестю, но отец его перебил, не дав возможности высказаться:
– Что значит ушел?! Какая такая ненормальная страсть? – бушевал отец, а мама, прижав пальцы к губам, скорбно качала головой и тихо плакала.
– Дурь в башку стукнула, вот и вся страсть! Да как это можно от Варюхи уходить-то? – И стукнул ладонью по столу, разгорячившись. – Нам другая невестка не нужна, так и знай! Варя нам как дочь родная, и ее в обиду не дадим! Даже не смей говорить ничего! Пока к ней не вернешься, разговаривать с тобой не намерены! Все!
Вот так поговорили. Отец на своем решении стоял твердо, мама попыталась было сунуться к сыну, что-то сказать, обнять-пожалеть, но остановилась, солидарная с мнением мужа.
Костромин не звонил жене и не виделся с ней – он не понимал, что можно ей сказать в такой ситуации – попросить еще раз прощения? Попросить отпустить его погулять-потешиться? Сказать, что, мол, подожди, родная, я тут потрахаюсь в удовольствие и вернусь? Так, что ли?
А как?
Оказий, чтобы позвонить, не имелось – ни проблем по хозяйству, при случае их благополучно ликвидирует тесть, денежные вопросы решены.
Какой еще найти повод позвонить и услышать Варин голос?
Слушать этот родной голос и гореть внутри чувством убийственной вины? Мазохизм чистой воды!
А Юрий так хотел ее слышать.
Так хотел.
После той первой ночи в квартире Риты, когда Варюха привиделась ему и предупредила, что нельзя там спать, он больше ни разу не смог вызвать ее образ перед своим мысленным взором, она не являлась ему и не отвечала на его зов.
Костромин испугался потери их связи, потери ее лика, ее улыбки и поддержки, испугался до холода внутри, осознавая, что таким образом началось разрушение его личности, разрушение всего того, что было ему дорого, что связывало его с жизнью, разрушение его любви…
А где-то через две недели, как подарок, к Костромину стали приходить по утрам воспоминания об их с Варюшкой жизни, и он хватался мысленно за свет этих воспоминаний, как пусть и слабую, но единственную надежду на спасение, надежду на еще возможное будущее.
Ну, хоть на что-то…
И ему так не хватало этих ее прекрасных живых глаз, хотя бы и только перед мысленным взором.
