Счастливы вместе

Егор поправляет очки:

Я, кажется, вот-вот разрыдаюсь.

«Это замкнутый круг», — звучит в голове его голос, — «Вы — женщина-жертва». Чувство такое, как будто я по секрету ему рассказала о самом интимном, о том, чего даже подруге сказать не могла. А он насмехается, тычет… Как Ромик сказал? Как щенков.

— Ты вообще, что о себе возомнил? — входит Ромик во вкус, — У тебя самого-то семья есть?

— Я в разводе, — признаётся наш доктор. Наш семейный хирург. Препарировал нас, а теперь предлагает нам: так и живите.

Ромик знал о его личном статусе, но услышав об этом сейчас, разражается смехом:

— Вот! Ты даже свою семью не сумел сохранить? Как ты вообще можешь кому-то что-то советовать? Себя излечи для начала! Врач-мозгоёб, — он встаёт, говорит мне, — Марго, мы уходим!

Я уже шмыгаю носом.

И даже в одежде, ощущаю себя без трусов. Стыдно-то как! Я ему приоткрылась, доверилась. А он: ты сама виновата. Я знаю итак, что сама.

— Маргош, — тянет Окунев, — Ну, не плачь, моё солнце. Пускай этот недоучка других учит жизни.

Идём?

Я, поддавшись, встаю. Однозначно, что женщина-доктор была бы гораздо умнее и тактичнее. Уж она поняла бы, что значит рожать. И как после этого бывает трудно вернуться к обыденной жизни.

— Откуда грамоты взял? Сам нацарапал? — приговаривает Ромик, ведя меня к двери.

Я, вытерев слёзы, бросаю:

— И кофе у вас говно, Егор Аристархович! И сами вы дрыщ и очкарик!

Егор шумно дышит. Но, не удостоив нас репликой, продолжает молчать. А что тут скажешь? На правду же не обижаются!

Мы с Ромкой выходим.

Я — первой. Затем уже он. Мариночка, видимо слышала фразу, которую я намеренно громко сказала. И теперь затаилась в углу.

— Вы бы нашли себе шефа получше, — вернув себе самообладание, я отправляю назад прядь волос. И иду в направлении выхода, как час назад шла какая-то дама. Горделиво, с приподнятым носом.

И держу в себе фразу: «А я говорила».

В машину садимся в молчании. Оба сопим. Пока Окунев первым не фыркает:

— Нет, ну ты слышала? Я — престарелый изврат.

Возраст, блин! На себя бы посмотрел, — он вставляет ключи в зажигание.

— Вот именно! — соглашаюсь я с мужем. Хотя… В чём-то согласна с Егором. Что Окунев тот ещё гад.

— Типа я унижаю тебя! Я тебя унижаю? — вопрошает, взглянув на меня.

— Меня все унижают, не только ты. Я ведь женщина-жертва.

— Ты?! — удивляется Окунев, словно только услышал об этом, — Да он тебя просто не знает. Ведь ты же кремень!

— Да вот именно! — вот тут я согласна.