Счастливы вместе

— У нас операция была! — возмущаюсь, потом добавляю устало, — Ром, можешь забрать?

— Забрать? — удивляется он, — Да, конечно! Сейчас!

Пока жду, успеваю замёрзнуть. Но это даже к лучшему. Зимний ветер бодрит, норовит обескровить. Перестала носить юбки и платья. Теперь хожу на работу в штанах. Хватит уже красоваться! И краситься хватит. Буду обычной, примерной женой.

Подъезжает Тойота. Сигналит мне. Будто я плохо вижу! Сажусь, не спешу снимать перчатки. Выдыхаю холодное облачко пара:

Какое-то время мы едем в молчании.

— Как дети? — решаю спросить.

Ромик ведёт осторожно, дороги покрылись тончайшим налётом. И, хотя у него на колёсах шипы, опасается:

— Нормально. Поели. Севка Наташку привёл. После ужина закрылись в его спальне. И оттуда слышались стоны.

— Ты серьёзно? — смотрю на него.

— Да шучу! — усмехается Ромик.

Вздыхаю. Он в своём репертуаре:

— Так чё у вас там за ночное происшествие? — решается он уточнить.

Я опять выдыхаю усталость:

— Да так. Кесарили. Ребёнок родился полуживой.

— Мм, кошмар, — хмурит Окунев брови.

— И всё потому, — распаляюсь внезапно, — Что мама решила родить на дому! Безалаберность. Бред!

— Ну, почему бред? — спорит Ромик, — Раньше женщины только так и рожали. Не было больниц.

— Ты ещё вспомни пещерные времена, — усмехаюсь.

— Ну, в пещерных тем более не было! — соглашается он.

— Потому и смертность при родах была сумасшедшая! — вставляю.

— Ой, да такая же, как и сейчас, — отрицает он очевидное, — Просто сейчас всех спасают. Хилых и полуживых.

— А ты предлагаешь их не спасать? — вылупляю глаза.

— Рит! Ты когда вот так смотришь, тебе не идёт, — машет он головой.

— Нет! Ты ответь! — напираю я, — Ты предлагаешь их всех умерщвлять?

— Я ничего не предлагаю! — повышает он голос, — Я констатирую факт. Что раньше естественный отбор помогал выявить слабое звено. А сейчас никакого отбора.

— Прекрасно! — сцепляю руки на груди, — А ты в курсе, что раньше женщины кровью могли истечь при родах? И поэтому каждые роды были как рулетка.

— Ой, да ладно! — кривит он губы, — Раньше как рожали? В поле корову доит, приспичило.

— Это немыслимо просто, — смотрю на него, — Ты там был?

— Где? — хмурится Окунев.

— На поле, с коровой! Ты был там? — пытаю его.

Ромик смеётся, ведёт языком по губе:

— Зачем мне чужая корова? У меня своя есть! Вон, сидит и мычит без умолку.

Я замолкаю, не в силах сказать что-нибудь. Правда, готова признать, что апатии как не бывало.