Сдавайся, это любовь…

Разве важно, что сейчас думаю или чувствую я, когда в глазах этой сильной женщины столько боли? Мечтаю ли я о минете, да так, чтобы наблюдать, как её пухлые розовые губки скользят по стволу вверх-вниз? Да! Готов ли я душу отдать за то, чтобы лишь одним глазком увидеть её на коленях? Определенно!

Перед глазами до сих пор картинки того, как она смотрела на эти дебильные труселя, болтающиеся на верёвках, на ободранные стены и испачканные полы. Эта квартира явно для неё не просто сорок квадратов, подлежащих налогообложению.

Сама купила, что ли? Что там Гера говорил? Бяша выбросил её на улицу?

Тогда готовься, малыша….

– Ты врёшь, Чибисов, – улыбнулась Люся. – Но приятно.

– Ещё не приятно, – я подхватил её руки, поднял над головой и стал покрывать поцелуями каждый пальчик. – Готовься, сейчас в клининговую компанию играть станем.

– Стирать к херам все чужие следы пребывания в этом доме, – я потянул её в коридор и разложил грудью на лакированном комоде. – Локация первая… Вступительная…

Люся даже понять ничего не успела, как я сжал её сладкую задницу одной рукой, пока второй скользил по внутренней стороне бедер.

Нежная… Горячая и уже такая влажная. Пальцы раздвигали её губки, размазывали влагу, играли с твёрдым комочком клитора. Опустил ладонь на поясницу, с силой нажал, прогибая, и вошёл. Одним толчком. До вскрика… И румяных щёк. Люся глотала воздух, смотрела на меня в отражение зеркала и хрипела, скребя ногтями гладкую поверхность.

И вид этот был шикарен. Она смело глядела мне в глаза, лишь на секунду прикрывала веки, когда моя ладонь с силой прижималась к лобку, чтобы усилить её ощущения.

Они извивалась, откидывала голову назад, чтобы вновь и вновь поймать такой нужный ей сейчас поцелуй! Чтобы в глаза посмотреть без зеркала. Чтобы прижаться к груди и ощутить мою предсмертную аритмию и улыбнуться…

Она так загадочно улыбалась, когда я сбавлял темп, а когда вновь начинал вонзаться, как поршень, она истошно кричала, прикусывая нижнюю губу.

Её грудь то и дело билась о холодную поверхность зеркала, и при каждом касании она шипела и с удвоенной силой подавалась задницей назад. Жадная малыша. Очень жадная. Она из тех, кто возьмёт всё от удовольствия, выпьет чашу до последней капли, и меня выжмет насухо.

– Сейчас мы всё исправим, Милочек…

И я исправлял. Долго… Методично. Перебирал каждый предмет мебели, чтобы и духу его здесь не осталось. Потому что моя она.