Себя преодолеть

— О, еще бы! Особенно рыбную ловлю и бокс. — Озабоченность исчезает с лица Эрерры. Он улыбается. — В молодости Папа не плохо боксировал. Да вы завтра увидите, сколько у него книг по спорту.

Эрерра поправляет свой коричневый в белых маленьких цветочках галстук.

— Мне предлагают написать о Папе. Но я не умею писать. А писать плохо о нем нельзя...

Вы знаете, конечно, что Папа оставил несколько ненапечатанных произведений.

Я слушаю Эрерру и разглядываю тоненькие рыжие усики на его верхней губе.

— Одно из них — большой роман, — продолжает невозмутимо Эрерра. — Роман в нескольких частях. Папа закончил его незадолго до смерти. Хотел напечатать, но...

Каждая часть книги рассказывает о войне. О войне на море, на земле, в воздухе.

В части, рассказывающей о войне на море, Хемингуэй описывает поиски немецких субмарин в 1943 году.

В части о воздушной войне повествует об ужасах бомбардировок Лондона.

В заключительной части рассказывает о высадке союзников в Нормандии. Папа и в этой эпопее участвовал.

Вот и все, что я могу сообщить вам об этой книге. — Эрерра серьезен, даже чуть официален. — Я знаю гораздо больше. Папа многим делился со мной, но я не смею изменить своему слову. Я обещал ему никогда и никому ничего не сообщать до опубликования.

Эрерра откидывается к спинке кресла.

— У Папы были кое-какие предрассудки. Не был суеверен, но до напечатания своих работ избегал говорить о них.

Что любил Папа? — повторяет за мной Эрерра. — Писать и читать. Самый первый писатель Папы — Бальзак. Еще он восхищался Шекспиром и Сервантесом. Из всех искусств выделял и поклонялся живописи. Превозносил Пикассо и Ван-Гога. Ценил Гойю и интересовался даже его набросками. У Хемингуэя дома солидная коллекция репродукций.

Я не знаю, был ли Папа знаком с Ремарком и Олдингтоном. Он никогда не говорил со мной о них. Он вообще избегал разговоров о собратьях по перу, чтобы не подать повода к сплетням.

Эрерра устало смолкает. В комнате тишина. Только за окном не унимается океан. С шумом выплескивается на набережную. И трепещет штора.

Лед в наших стаканах растаял, смешался с вином.

«Кубинская зима! — невольно думаю я. — Почти тридцать градусов жары!» И в глазах кружится снег, кружится метель.

Мы молчим и не испытываем неловкости. Мы отлично понимаем, зачем сидим и так долго говорим.