Седьмое небо в рассрочку

Вдруг вдали блеснуло нечто похожее на зеркальце, Марин тут же отвлекся от странноватого мужа, напрягая зрение и высматривая, что именно перетянуло ярким блеском его внимание.

– Лев! – позвал вдовца мужчина лет сорока пяти, статный и волевой, вместе с тем внешне очень похожий на мужа убитой. – Лев, все уже уехали, мы только тебя ждем.

– Иду, – нервно отозвался тот, после чего вновь перевел глаза на Шатунова.

А тому осточертели паузы, вдовец будто нарочно расставлял их после каждого слова. Новая пауза вышла неоправданной или недосказанной, какое-то «недо…» в ней точно присутствовало.

– Это мой брат, – потупился вдовец. – Родной.

И неохотно (очень неохотно) он поплелся к ожидавшей его машине. Но вдруг, не сделав и десяти шагов, повернулся с вопросом, явно мучившим его во время натянутого диалога:

– И все же… почему она позвонила именно вам?

– Па! – высунулся из машины Пашка. – Ты скоро?

– Мне бы тоже хотелось знать, почему мне, а не вам? – вопросом на вопрос, при всем том достойно и сухо ответил Шатунов мужу Ксении.

Что означала новая пауза в исполнении Льва Марковича, не понял ни Марин, ни Шатунов, который не стал ждать еще одного каверзного вопроса, а, попрощавшись, забрался в машину.

Кладбище – не проезжая часть, здесь не разгонишься, и Южин поехал со скоростью черепахи. В то же время впечатлительный Марин не сдержался, повернувшись к шефу, выразил восторг:

– Здорово вы его, Леонид Федорович! А чего он хотел?

– Понятия не имею, – пожал плечами Шатунов.

– Пап, кто это был? – поинтересовался Пашка.

– Да так… – не объяснил отец.

– На ящерицу похож, – дал оценку Пашка. – На большую ящерицу. Вреда от нее вроде не будет, но смотреть противно.

А верно подмечено, поэтому мужчины, кроме Шатунова, рассмеялись, согласившись с Павликом. Но, как по команде, и оборвали неуместный смех, лишь взглянув на сумрачного шефа, хотя тот, кажется, находился в ином измерении и не слышал их. А еще через полминуты Южин переключился на объект впереди, воскликнув:

– Ну и походон! А сама-то, сама… о! Я тащусь.

Навстречу шагала девица, расписанная под черно-белую фотографию…

На заднем сиденье джипа, опираясь спиной о дверцу, Люка засмотрелась в оптический прицел. Одно время на кладбище не разрешали сажать деревья – самодурство у некоторых доходит до абсурда, а другой начальник разрешил озеленять кладбище. Тонкие деревца только приживались, были слишком малы, следовательно, Люке открывался обзор на весь погост.