Седьмой круг

Радость веселящихся гостей поутихла. И только Элизабет Невилл не испытывала огорчения. Она еще ни разу за неделю, проведенную при дворе, не была удостоена чести лично лицезреть Его Величество, и, честно говоря, не горела желанием. Генрих Тюдор лишил ее отца и разлучил с семьей, и какими бы не были его причины, забыть об этом Лиз не могла и не хотела. Конечно, инстинкт самосохранения не позволил бы ей открыто выразить свою неприязнь, но и плясать вокруг него, расплываясь в улыбках, девушка не собиралась. Она до сих пор недоумевала, как Луизе удалось уговорить ее прибыть ко двору в самый разгар сезона.

В конечном счете, светская жизнь оказалась не такой утомительной и праздной, как ожидала Лиз. Многочисленные представители знати проявили к ней искренний интерес и теплоту, чем она была удивлена до глубины душа, опасаясь сплетен и перешептываний. Конечно, среди высокородных леди и джентльменов были распространены придворные интриги, лицемерие, лесть и распутство, но с этими низшими качествами человеческой породы, девушка была знакома и раньше. Научившись разбираться в людях, она умело уходила от общения с теми, кто не внушал доверия или был ей откровенно неприятен.

Вместе с подругами в Лондон прибыла графиня Уэстморленд с дочерьми, достигшими брачного возраста, и юная дочь герцога Саффолка — Элеонора Брендон, помолвленная с кузеном Лиз — Генри Клиффордом. Это удивительно, но Элеонора и Луиза давно и крепко дружили, не смотря на то, что мисс Брендон догадывалась об близких отношениях графини Скроуп и своего отца.

Элизабет иногда ставило в тупик то, как легко закрывали глаза высокоморальные светские матроны на внебрачные связи, принятые при дворе, как данность, но не прощающие и малейшего проступка дебютанткам. Благородные графы, виконты и бароны носили свои рога с почти королевским достоинством, и сами не оставались в долгу. Элизабет была наслышана, что по ночам бесконечные коридоры замка и многочисленные тайные уголки превращаются в настоящий дом свиданий для любовников. Это не столько возмущало и оскорбляло ее нежные чувства, сколько огорчало и вызвало легкое презрение к подобным проявлениям человеческого лицемерия. Все моральные устои, правила этикета были общепризнанными только до тех пор, пока не появлялась причина и желание, а главное — возможность их нарушить.

— Лиз, смотри, это же Генри Клиффорд! — наклонившись к уху подруги, прошептала Луиза, энергично обмахиваясь веером.

— Где? — спросила Элизабет, разглядывая пеструю разряженную толпу.