Сейчас и навечно

– В ваших записях нигде не упоминалось о реабилитации обвиняемого или его дальнейшем образовании в пенитенциарной системе.

– Я не знал, что мне требуется занимать подобную позицию, – сказал я. – Я подобрал соответствующие законодательные акты, относящиеся к материалам дела.

Я выпрямился во весь рост.

– В чем дело, Ваша честь. Закон есть закон. Разве наш долг состоит не в том, чтобы в точности соблюдать его?

Он выдержал мой взгляд, поджав губы.

– Почему вы хотите стать прокурором?

– Во имя справедливости, – ответил я.

 – Наказание должно соответствовать преступлению, а преступники должны быть наказаны.

– А как же снисхождение?

– Я… я не знаю. Не думаю, что следует смешивать личные чувства с работой.

Судья Миллер тяжело вздохнул.

– Я уже встречал таких, как вы. Энтузиазм бьет ключом, как выразился бы мой отец. Больше заботитесь о том, чтобы быть правым, нежели справедливым. Но вы не бессердечный парень. Я вижу вас. Но именно чувства делают нас людьми, мистер Хаас. Человечность есть бьющееся сердце правосудия.

 – Он откинулся на спинку стула и потянулся за бумагами. – На этом все.

Я покидал кабинет с таким чувством, будто меня ударили под дых, а затем облили ледяной водой. И понятия не имел, о чем он меня просил. Даже в самых ранних законодательных кодексах Калифорнии не было ни слова сказано об эмоциях или чувствах. Вот почему меня привлекала юриспруденция. Черное и белое, правильное и неправильное.

По дороге домой я все ломал голову, как же дать судье Миллеру то, чего он хочет.

Но моя мать была мертва. Убита пьяным водителем, когда мне было восемь.

Я крепко ухватился за поручень, когда поезд въехал в тоннель и за окнами потемнело, как будто он вез меня в темное сердце моих худших воспоминаний.

Поезд влился в дневной свет, и я моргнул, отмахиваясь от ужасных грез. Воспоминание медленно отступало, однако не исчезало насовсем, оставаясь кристально ясным в моей идеальной памяти.

И ничего из этого не должно было случиться.

Моя рука сдавила поручень до боли в суставах.

Абсурдность ситуации грызла меня изнутри всякий раз, когда я думал об этом слишком долго. Вместо этого я сосредоточился на том, как поступил бы на месте прокурора. Искал убежище в законе, как делал всегда.

Но разговор в кабинете судьи Миллера выбил меня из колеи и напугал до чертиков. Если я не дам ему то, что он хочет – жизнь в докладе о бессмысленной смерти, – то потеряю все.

Я все еще размышлял над этой дилеммой, когда подошел к дому.