Выстраивая сюжет своего романа, Достоевский сознательно взял за образец историю Лжедмитрия – самозванца, в 1605 году объявившего себя законным наследником престола и на короткое время ставшего царем. Г. Мурав считает, что в романе Достоевского нашла свое выражение концепция русской истории, «согласно которой бесовский хаос светских событий включен в подчиняющуюся божественному промыслу священную историю» [Murav 1992: 121]. Основываясь на этих культурных и исторических перекличках, она убедительно доказывает, что основным злом в романе является самозванство – как действие и как позиция.
Подобно Лжедмитрию, объявившему себя законным царем, Ставрогин берет на себя роль Антихриста, князя мира сего. Будучи всесильным, он виновен в описанных в романе катастрофах:
Таинственная власть и красота Ставрогина завораживают и в конечном счете губят почти всех героев романа, которые попадаются ему на пути: Шатова, несостоявшегося народника; Кириллова, которому Ставрогин внушил идею человекобога и который покончил с собой, чтобы освободить человечество от идеи Бога; полубезумную Марью Лебядкину, на которой
Ставрогин женился во исполнение пьяного пари; Лизу Тушину, светскую барышню, которая в него влюбилась, – все они погибают.
Как будто всего этого недостаточно, эта тема раскрывается и в известной исключенной из романа главе «У Тихона», где рассказывается о том, что Ставрогин совратил и довел до самоубийства одиннадцатилетнюю девочку, видение которой теперь его преследует [Murav 1992: 108–109].
С этой точки зрения, Ставрогин виновен в том, как его харизма влияет на других. Под это влияние попадает даже читатель: «Сначала мы оказываемся обмануты Ставрогиным, а затем узнаем его истинную сущность. Выражаясь более подходящим для анализа бесовства языком, Ставрогин нас искушает, а роман учит нас, как устоять перед таким искушением» [Murav 1992: 109]. Доминирование страдательного залога в критическом разборе свидетельствует о том, что его автор втайне разделяет точку зрения рассказчика и других персонажей романа; рассказчик, персонажи романа и его читатели едины в том, что они видят в Ставрогине источник вины.
Но что случится, если мы ступим на минное поле моральных смыслов, разделяющее Ставрогина и других персонажей, а также его нас? Все, что для этого нужно, – небольшое изменение в критических формулировках, и ответственность находит новый локус.
