Семь порочных дней

Пэйн улыбнулся и подумал, что кажется, она уловила нужный настрой.

- Это так. Но ведь сегодня мой день рождения, а ты всегда в этот день делаешь для меня исключение.

- Ты же прекрасно знаешь, что сегодня не...

- Так сегодня ваш день рождения, Сэнд? - Заглушил возражение Минервы возглас мистера Фонтли. - Что же вы не сказали? Мы должны выпить за ваше здоровье! - Пожилой джентльмен подозвал служанку и заказал херес для всей компании.

Когда перед всеми поставили стаканы, Минерва с нажимом обратилась к виконту:

- Но, братец, ты ведь никогда не пьешь спиртное.

- Я пью его только на мой день рождения. - Он отсалютовал стаканом и выпил вино.

"Сестрица" издала возглас досады.

- Прошу вас, спойте, мисс Эм, - снова попросила Летти. - Так хочется немного музыки. Да еще у мистера Сэнда день рождения.

Все Фонтли тут же присоединились к уговорам.

Минерва повернулась к Пэйну и сказала лишь:

Ее распахнутые темные глаза неистово молили о пощаде. "Не заставляй меня это делать", - словно говорили они.

Виконт почувствовал угрызения совести, но все-таки не вступился за мисс Хайвуд. Он распознал уже знакомое выражение ее глаз: в них всегда вспыхивала такая дикая, отчаянная искра перед тем, как Минерва совершала что-то удивительное.

- Хорошо. Я спою, - согласилась она, подняла стоящий перед ней стакан с хересом, осушила одним глотком и решительно шлепнула его на стол. Затем, опершись ладонями о столешницу, она встала и медленными твердыми шагами направилась к фортепиано. Сняв очки и зажав их в одной руке, другой рукой она нажала клавишу, негромко повторила прозвучавшую ноту, а затем запела.

Что ж, пела она хорошо. На удивление хорошо!

В заполненной людьми комнате моментально воцарилось молчание. Все присутствующие удивленно разинули рты. Минерва выбрала старую, всем известную балладу, в которой не было причудливых пассажей или оперных трелей - лишь простая, искренняя мелодия, которая так подходила к ее чистому, лирическому голосу. Такая песня не годилась для музыкального вечера или даже для исполнения в салоне какой-нибудь дамы из Спиндл-Коува.

Боже милосердный! Глупо было так думать, тем более говорить, но пение мисс Хайвуд поражало в самое сердце.

Колин тоже не избежал этого - пение Минервы заворожило его, словно цейлонскую кобру.