Семья Звонаревых. Том 1

Широкоплечий, коренастый, Блохин в штатском костюме казался ещё шире и плотнее. Глаза, глубоко посаженные на изрытом оспинами лице, глядели строго, проницательно, готовые ежеминутно вспыхнуть от гнева и раздражения.

Поздоровавшись с Варей и поблагодарив её за заботу о Шуре, Блохин прошёл в кабинет Звонарёва.

– Ну-с, Филипп Иванович, закуривай и рассказывай про своё житьё-бытье, – сказал Звонарёв, указав Блохину на кресло у окна и усаживаясь рядом.

– Что рассказывать-то, Сергей Владимирович, – невесело проговорил Блохин, свёртывая цигарку.

 – Сами знаете. Опять расценки снижают, опять ввели штрафы, чуть что – увольняют… Чёрные списки на особо строптивых рабочих завели. Одним словом, совсем замордовали нас хозяева да их приспешники. А тут ещё жандармы и шпики всюду рыщут.

– Шура говорила, что тебя с Нового Леснера уволили. За что же? – поинтересовался Звонарёв.

– С мастером схватился, – хмуро ответил Блохин и нервно затеребил кончик правого уса. – Он, шкура, рабочих под штраф подводил, перед хозяевами выслуживался… Известное дело – мастер! Меня в отместку оштрафовал, за ворота выгнал.

В расчёт за неделю получил рубль с четвертаком. Вот и живи как хочешь.

– Ты, кажется, токарь по металлу?

– И токарь, и слесарь, и фрезеровщик. Почитай на всех станках работал.

– А с политикой как?

– Грешен, батюшка, – шутливо признался Блохин и сейчас же снова нахмурился. – Нельзя, Сергей Владимирович, нам, рабочим, без политики…

– Но время-то какое!.. Рискованно ведь, – напомнил Звонарёв.

– Верно, рискованно, – согласился Блохин.

 – Но драк без риску не бывает. Или, значит, бейся, или, ежели сдрейфил, лапки кверху, чтобы заводчик тебя до смерти заездил. Разве не так?

– Я не вдаюсь в политику, – уклончиво ответил Звонарёв. – А насчёт работы помочь могу. Приходи в понедельник ко мне на завод. В механический цех устрою. Работы у нас сейчас хватит – чиним повреждённые на войне пушки, ружья и всякое снаряжение. Рублей десять в неделю можно заработать.

– Начальство у вас военное?

– Военный завод – значит, и начальство военное.

– Боюсь, как бы мне не сорваться, – усомнился Блохин. – Не люблю офицеров, ещё с фронта оскомина осталась.

– А Борейко как же? – хитро прищурился Звонарёв.

– Он не в счёт, – решительно заявил Блохин. – Погоны и мундир у него офицерские, а душа наша, настоящая солдатская. Шура сказывала, что он тут, в Питере. Наверное, тоже по Стесселеву делу вызвали.

– Приходи завтра, повидаешься со своим другом у меня, – сказал Звонарёв.