Просто лежит в постели, легонько подрагивая, хоть на улице комфортное тепло летней ночи.
После осмотра доктор говорит, что у нее нет симптомов простуды, и если раньше Полина ни на что не жаловалась, то, скорее всего, у нее просто нервное переутомление. У рожениц, оказывается, бывает и такое. На всякий случай предлагает утром съездить в больницу и сдать анализы, если Полине не станет лучше. А я, как идиот, играю в угадайку сам с собой: интересно, Полина бы сказала мне, если бы чувствовала себя плохо? Пожаловалась бы на недомогание? Попросила бы о помощи?
И у меня есть бесконечное множество «нет» на все эти вопросы.
Возвращаюсь в комнату и застываю в дверях, когда вижу ее: полулежит на подушках, растрепанная, с красными, как у мартовского кролика глазами, медленно, но настойчиво, грызет орехи из бумажного пакета. Останавливается, когда замечает меня, виновато возвращает кулек на место. Невозможная: то «Трахни меня языком», то вот этот взгляд а-ля «Я не удержалась, просто попробовала».
Она полностью бесконечно одинока. Замечаю это только сейчас, и мою слепоту не оправдывает даже бомба замедленного действия у меня в голове.
И на эту ночь мое место может быть только здесь, в этой постели, с моей женой.
Я ложусь рядом, набрасываю на Полину одеяло, и она тут же очень по-собственнически укладывает на меня ногу и ладонь.
— Я хочу общую постель, Адам, — говорит надтреснутым голосом.
А я хочу обнять ее, и обнимаю. Обеими руками, сразу всю: за спину, за голову, подтягиваю к себе, хоть теснее быть уже не может.
Полина с облегчением выдыхает и мгновенно проваливается в сон.
Мы ломаемся. Сбрасываем прошлогоднюю кожу, но под ней только голые нервы, и поэтому нам так больно.
Я вряд ли нормально сплю в эту ночь. Чувствую себя солдатом на посту, который несет ночной дозор третьи сутки подряд и просто не в состоянии сопротивляться физиологической потребности спать. Но долг кусает за задницу и заставляет вздрагивать каждый раз, когда на периферии почти уснувшего сознания появляется посторонний шорох.
Так и я: алкоголь до сих пор блуждает в крови, и хоть я уже полностью трезво мыслю, меня до сих пор клинит. Причем порой так жестко, что в ушах звенит от потребности послать все к черту и дать своему телу заслуженный отдых. Но Полина вздыхает, шевелится у меня под боком — и я вскидываюсь, наощупь проверяю ее лоб и выдыхаю, потому что он больше не похож на раскаленную сковородку.
