Или я просто выдаю желаемое за действительное?
Доктор сказал, что у меня просто стресс, и сейчас я чувствую себя как Иванушка из «Конька-Горбунка»: очистилась в кипящем молоке и ключевой воде, хочу и, кажется, могу свернуть горы.
И все же топчусь на пороге собственной комнаты, боясь сделать шаг внутрь. Адам не ушел — я бы услышала. Что он скажет про общую постель? Сделает вид, что не понял, о чем я? Предложит вспомнить, где мое место?
Я прислоняюсь лбом к дверному косяку, сглатываю липкую панику, потому что уже сейчас не представляю, смогу ли спать одна.
Нет, не так, совсем не так. Я не знаю, смогу ли спать без него рядом. В голову лезут моменты из прошлого: я, Глеб, какой-то дорогой отель, который кичился тем, что хранит инкогнито своих постояльцев. Мы были там всего пару дней, большую часть которых я провела в номере, пока Глеб участвовал в съемках клипа. Он уходил рано утром, иногда звонил днем, рассказывал, как у него все круто и интересно, а потом пропадал до вечера. Возвращался и падал на кровать с таким видом, что у меня язык не поворачивался предложить сходить куда-то вдвоем.
Потом у нас был секс, а потом Глеб засыпал, и мне нравилось, что в номере огромная кровать, на которой мы можем лежать вдвоем, и места достаточно, чтобы не касаться друг друга.
Я почти силой толкаю себя вперед, потихоньку открываю дверь.
Адам лежит на боку, лицом ко мне, и волосы снова закрывают его лицо. Виден только кончик уха, и он такой… забавно светлый на фоне темных прядей, что я прячу ладонью улыбку.
И жалею, что не в моих силах усилием мысли сузить кровать до размеров доски, по которой пираты отправляли пленников прямиком в море.
Он спит: губы приоткрыты, рука лежит на соседней подушке, одеяло сбилось где-то у пояса. Снял футболку, но остался в домашних штанах, как будто хотел сказать, что «граница на замке». Но мне уже некуда отступать: те слова про постель даже умалишенный не смог бы понять иначе. Но я готова принять правила игры, даже если они существуют лишь в моем воображении.
Я забираюсь обратно в постель уже без футболки, и мне плевать, что голый по пояс мужчина и голая по пояс женщина — это разная степень обнаженности. Ныряю ему под руку, подвигаюсь так близко, что теперь его сердце бьет прямо по моему, и это словно далекие африканские барабаны на фоне жаркой пустынной ночи.
Тут-тук-тук…
Веду пальцем по плечу, пересчитываю родинки, пытаясь угадать, какие из них достанутся нашему сыну — не может быть, чтобы совсем ни одной.
